Перекрестки Клюже

— Уважаемые адмер Клюже, дамера Елизавета и а-менвы. Вторым блюдом повар приготовил для вас стейк по-адмерски из сочной плёровой вырезки с классическим соусом Аппэйе и с толченым корнем мерштадта, приправленным крошкой из хищного ореха.

Гостям спускают круглые тарелки с широкой каймой и сине-черным орнаментом.В центре лежит скругленный кусок томленого мяса. На нем и вокруг поглощает свет черный, смолистый соус. Соус обрамлен ровным кольцом бархатно-зернистой массы лавандового цвета, в которой тут и там выступают острые осколки темного ореха.

— Клюже, — обращается к нему Уязза.

— Да? — Клюже теряется, вероятно раздумывая, назвать леди дамевой Уяззако или ома, поэтому произносит. — Слушаю.

Уязза разрезает мясо, являя собой пример действий. Ножи стучат о тарелки.

Клюже терпеливо ожидает речи от ома и, вопреки всем, отправляет в рот толченый корень с орехом и посасывает его.

— Клюже. Твое яснило, переданное жене Юлиана, меня впечатлило, правда. Чтобы достичь этого уровня, нужна особая дисциплина, — короткий взгляд в сторону Акрома, — а я уважаю дисциплину. Чтобы развить ее внутри себя, ты убыл из Аппертианы, и убыл совершенно бессознательно... как ребенок, — легко бросает Уязза.

Затем обмакивает в соусе сочащийся пурпурной кровью кусочек мяса и кладет в рот. Ей приходится потратить время и усилия, чтобы его прожевать — очевидно он не самый мягкий, однако Уязза довольно причмокивает.

— Ты бросил социальные связи и свои обязанности, возложив всю ответственность перед социумом на наши плечи, — продолжает она. — А слухи бушевали разные после твоего отъезда. К примеру, порочащие слухи о твоей связи с орденом Двенца.

Теперь присутствующие боятся издать лишний звук о тарелку. Клюже символически берет мерштадт и посасывает, удерживая зрительный контакт с Уяззако.

На заявленное Клюже не отвечает, не кивает — ждет.

— Мы вступились за тебя и приложили много усилий, чтобы донести аппертианцам правду. Да, Елизавета?

Елизавета тяжело кивает и вздрагивает, когда Ягната с хрустом разгрызает орехи.

— Сначала пососи, а потом грызи, — наставляюще шепчет Анж девочке. Ягната неслышно извиняется.

— Благодарю, что вступились, — тем временем произносит Клюже.

— Благодарностей недостаточно, Клюже, — строго говорит ома. Затем смягчается. — Ты ведь больше не ребенок и полон осознанности. Мы хотим от тебя поступков.

— Я понимаю, что вы рассчитывали на большее, чем я мог предложить, — собеседница уже хочет что-то вставить, но Клюже добавляет. — И я намерен начать дарить вам компенсацию, когда буду готов.

Уголки рта дамевы заостряются, подобно уходящим вниз уголкам ее маски.

— Дарить? Клюже, нам не нужны подарки. Нам нужны ответственные действия. И не когда будешь готов, а сразу после твоего выпуска! — она заедает слова мясом, ставя этим точку в торге.

— Вы планируете сделать из меня раба? — деловито спрашивает Клюже, и Уязза прекращает жевать. — Раб адмер с ощущением должника — слабый адмер, такой не выгоден нашему семейству.

Елизавета теряет самообладание и открывает рот. Пять пар синих глаз хлопают на него из-под масок. И кажется, будто их разумы стонут роженицей.

— Конечно мы хотим сильного, — покладисто, словно ребенку кивает Уяззако. — Правильно я понимаю, что ты полностью излечился от простой непереносимости?

— Это было одним из условий успешного окончания Мимона. Поэтому я был вынужден прибыть сюда и выяснить это, — говорит Клюже.

— И как ты себя чувствуешь?

— Как успешный ученик Мимона.

Акром прыскает, но теряет запал на высокомерно смирившем его взгляде Юлиана. Этирут ухмыляется, однако не вмешивается, вращая вино в бокале.

— Рада это слышать. Инциденты с простой непереносимостью плохо влияют на силу рода.

— Зато излечение от непереносимости может стать козырем от-Эннеас, — подмечает Клюже.

— Правда? — восклицает Уязза со внезапным простодушием, от которого закрадывается тревога. — Чего же ты тогда мясо не кушаешь?

Ступни Клюже незаметно сжимаются под столом. Сглотнув, отвечает:

— Я поел в магнеплане. Мне больше хочется поговорить с вами.

— О нет, от тебя больших разговоров не требуется. Покушай мясо, такое чернь не готовит. И довольно изматывать Елизавету переживаниями о тебе, посмотри, — указывает на дочь. — На ней лица нет. Если ты такой взрослый, почему она переживает?

— Мати, лицо на мне и все у меня хорошо, — четким голосом через весь стол парирует Елизавета, жестом обрисовав открытое, в отличие от Уяззы, лицо. — И я горжусь моим сыном.

Клюже на миг удивленно распахивает глаза.

— Чем именно? — невинно интересуется Уязза.

Елизавета вперяется в нее взглядом, вытесняя открытую злость пустой задумчивостью.

— Смею предположить тем, что мне в характер досталась ваша непробиваемость, ома, — столь же невинно вставляет Клюже и улыбается, без стеснения демонстрируя запачканные в мерштадте зубы. — Но есть много вещей, которым мне еще следует у вас научиться. И нет, я не сужу вас за ваш подход.

— Не судишь? — с угрозой в тоне переспрашивает Уяззако.

— Глупо судить кого-то, я ведь не Мерунтан, — грызет размягченные орехи Клюже. — Ко всему прочему осуждение и обесценивание насилует дух, говорю вам как близне́в. Я близнил цеземца с больным духом, и внутри таких, как он, знаете... — Клюже запрокидывает голову, задумавшись. — Они как старики с опавшей копной...

У обоих старейшин дрожь проходится по их жемчужной копне.

— У таких цеземцев не из чего сплести структуру, дисциплину. Просто не за что зацепиться. Они живут как придется, не знают, кто они и чего хотят.

— К чему этот разговор? — прерывает внука ома.

— К тому, что моя копна мне нравится, — несколько перьеподобных прядей перемахивают через плечи Клюже.

Он ласковыми, но ритмичными движениями проходится по ним руками, взрыхляя бирюзовые цилии.

— И я уверен, что она нравится и вам. Глядите, какой на ней здоровый блеск, — тоном, близким к тому, что использовала Уязза, хвалится Клюже.

По бирюзе его цилий скользит плотный белый блеск с оранжевым от огня оттенком...

Уяззако сплевывает мясо на стол, и нож метко вонзается в недожеванный кусочек, как гром среди ясного неба.

— Достаточно, — леденящим душу голосом произносит Уяззако, с хрустом провернув нож в столе.

Близнецы подпрыгивают. Акром весь подбирается. Елизавета хватается за торцы стола, то ли удерживая себя, то ли готовясь рвануть.

Свет вокруг расширяющихся зрачков Клюже сверкает. Он сглатывает, сжимает челюсти и опускает взгляд на уровень плеч Уяззы.

— Ты, адмер... но в первую очередь ты, дамера, — кидает она Елизавете. — Вы опрометчиво мните себя столь значимыми персонами. Вам дали статус ложных меров, и вы кичитесь своими неприкрытыми лицами перед семьей. Перед старшими, передо мной, исконной мерой, рожденной в ногах Мерунтана. В любое время вы охотно забываете мои корни, но вспоминаете немедля, как только они вам понадобятся. Терпеть ваши извивания, лики, мне противно.

Уяззако покидает стол. Бледный Клюже хочет что-то сказать, но с первого раза голос не подчиняется. Со второго же раза ему удается произнести:

— Стойте, ома, — он поворачивается и пытается пойти за Уяззой.

Однако стоит ему оторваться от места, как из-под ножа, воткнутого в стол, поднимается сияющая руна. И большая близняшка той руны, связанная с малой руной едва различимыми узами, сковывает Клюже. Руна не позволяет ему ни сдвинуться, ни пошевелиться с установленного расстояния натянутых уз.

Медленно сняв маску, дамева Уяззако с полунаклоненной головой спрашивает у Клюже:

— Мелкий лик... ты смеешь мне приказывать? — оборачивается к нему Уяззако.

Неясный блеск мелькает в глазах Клюже, и всполохи над головами напитываются бирюзой полярного сияния. Их цвет потоком опадает на психику, проникает в ее закрома неумолимым благословением и поднимается властным заревом, от которого никуда не скрыться.

Руна Клюже ловит на себе отраженный свет огня из разбитого зеркальца Елизаветы и растворяется масляной дымкой. После этого Елизавета отворачивает зеркальце.

— Мати, вы что, серьезно?! — близится она к Уяззе.

— Клюже, потуши яснило! — в то же время требует Акром и с подобным посоху крючком для вязания оказывается позади кузена. Он наматывает на крючок подложня за подложнем.

— Не смей, Акром, — Клюже отскакивает к окну, удерживая в поле зрения и кузена, и ома. — Иначе покажу тебе еще один вид яснила, — и грозит Акрому пальцем, на что тот восклицает:

— А не блеф ли это?!

— Акром, не провоцируй Клюже!

— Пусть затушит свое яснило, я задыхаюсь! — прохрипел бледный, но по-боевому настроенный Акром.

— Дети, вы в порядке? Дышите? — Этирут внимательно оглядывает очарованных близнецов.

Они кивают. Тогда Этирут теряет к ним интерес, выпивает вино из своего бокала и недовольно причмокивает. Подзывает дворецкого, стоящего в углу сверху с двойным, сверкающим от пота подбородком и глазами-блюдцами за маской, долить в протянутый бокал.

— Что ж, не стесняйтесь, крушите все, — нервно хекает Юлиан, держась за голову. — А я пойду проведаю Юбовь.

Ножом, вонзенным в поверхность, стоит Уаязза перед Клюже как ни в чем не бывало. Единственное что морщится, как если бы съела лимон.

— Ты не сможешь бороться со мной ясностью ума, потому что она меня не пугает, — с металлическим холодом говорит Уязза.

— Рад, что не пугает, я на это и рассчитывал, — восклицает Клюже. — И я не приказывал вам. Я лишь попытался уберечь вас от ошибки.

Уязза не отвечает, однако чешуйки на ее митенках встают дыбом и легонько трясутся, и в плотной тишине их шуршание ассоциируется с присутствием гигантского кровожадного насекомого.

— От какой ошибки? — цедит сквозь зубы дамева.

— От ошибки плоского зрения, ома, — тихо, но отчетливо произносит он. — Я докажу, что я на том месте, где должен быть, и что моя позиция имеет причины. Вы позволите?

Цилии Клюже дрожат в такт чешуйкам митенок, однако взгляд тверд и решителен.

Уязза дает короткий жест длинными пальцами. Это расслабляет Клюже. Он понятливо кивает и обводит взглядом мать позади Уяззы и Акрома.

— Да чтоб тебя, — восклицает Акром, меняет форму крюка на кинжал и крест-накрест разрезает слизеподобного подложня в руках. На это действие Клюже поджимает губы.

— Ладно...

Он огибает свое место за столом и берет нож для мяса. Не с первого раза, потому что нож соскальзывает из его взволнованных рук.

— Вы как? — ни с того ни с сего интересуется у Этирута Клюже.

Этирут исподлобья — впрочем, беззлобно и даже с интересом — провожает вниманием то, как Клюже вдавливает нож в сочащийся кровью центр мяса. А затем разрезает этим ножом пространство перед собой. Из пространственной раны на ладонь Клюже вываливается полужидкий подложень цвета мясной крови.

— Никак напиться не могу, — с хищной добродушностью отвечает Этирут. — То градус в алкоголе сожжен. То градус игнорируется мозгом, — он указывает на всполохи.

Клюже растерянно замирает. Затем без суеты обещает:

— Я займусь этим, — возвращается к окну и что-то шепчет маджентовому сгустку подложня на ладони.

Подложень реагирует. Из сгустка на окно поднимаются красочные дуги.

И здесь у Клюже начинают дрожать уши, а синева на коже сереет так, что может поспорить с серостью Акрома. Уязза встает слева от Клюже. Елизавета справа. Они вместе наблюдают за раскрывающимся пентаклем с узором, похожим на древо. По мере этого раскрытия плечи Уяззы опускаются, лицо вытягивается от удивления.

— Откуда ты узнал? — изумляется Уязза.

Клюже лишь качает головой и держится струной, увлажненными глазами оглядывая пентакль с чудным узором.

— Что это за мера? — спрашивает Елизавета.

— Мера моего продолжения, — отвечает Уязза. — Меня и вас, моих детей.

Близнецы не выдерживают и синхронно выскальзывают со своих мест. Они бесшумно зависают позади взрослых.

Подходит Акром. Даже Этирут решает встать. Оставшись одной за столом, Анж тоже робко присоединяется.

— Вот, — странно безжизненно произносит Клюже, указывая на особо свободный от других сплетений узор. — Основная линия оборвана на возвращении к большому ...

— Этому наверняка есть объяснение, — внезапно вступается Уязза, пока Клюже нервно сглатывает.

— Вы уверены, что эта мера правдива? — хмурится Акром.

— Уверена.

Уязза коротким поворотом головы встречает Этирута, обнявшего ее за тонкую талию.

— Похоже на то, — поддерживает Этирут.

— Я знаю что это, — Клюже возвращает всех к своему узору, — это не обрыв кона, и что интервалы вокруг закономерны. Вот кон рода, — он указывает на жирные узоры, — массивный кон, к которому возвращаются почти все малые. В вашем ко́не мало свободного места, но учитывается добрая воля, — Клюже указывает на сияющие начала линий. — Если мой кон велик, то я должен либо слиться с вами по доброй воле, либо... — палец наезжает на узоры. — Либо пойти в столкновение.

— Либо отсоединиться, — продолжает Уязза, глядя на оборванную линию.

— Да, — кивает Клюже. — И я бывал достаточно зол на всех вас, чтобы это сделать, однако... — он будто бы сглотнул целый ком внимания, направленного на него со всех сторон. — Однако я не отказывался. Я не сливался с вами. И вы видите, что я не шел в столкновение, — указывает на обрыв. — При этом я жив.

Очевидно, что тело Клюже волнуется вне воли его ясного ума.

— Кон не оборван и не поломан, кон образовал тайну, — Клюже жестом проворачивает узор, и у плоского пентакля появляется глубина со странным, на пол-руки уходящим вправо узором.

Близнецы ахают. Уяззако вздрагивает.

— В «Своде всех мер», в третьей Книге Калибровки существует знак Зазора, который должен присутствовать для вращения осей. Любой инженер знает, как пагубно трение одного элемента о другой, хотя невежа может сказать, что это ошибка. Так вот, соблюдение интервалов, чем является моя обособленность — это не высокомерие и не ошибка. Это гарантия того, что наши системы не навредят друг другу, и более того — что большому кону будет где развернуться, если это потребуется. Это кон моей роли, ищущий новое пространство. Как видите, мой кон весьма... весьма крепкий, — с неким удивлением заканчивает Клюже.

Уязза терпеливо дожидается, пока Клюже в рассеянности взглянет на нее. Она улыбается уголками губ, а прижатый к ней Этирут смотрит взглядом сытого кота.

— Спасибо, Клюже, что объяснил. Теперь я понимаю, — говорит Уяззако.

От шока Елизавета переглядывается с Акромом.

— Я рада, что ты знаешь свое место и следуешь своему кону и кону мирителя. Я не буду тебя судить, — дамева возвращает фразу Клюже. — Но знай, где твои корни, и следуй основному кону бережения правды, будь то законы Лика.

— Я обещаю следовать за коном и беречь правду, свою и иную, — отвечает Клюже, стараясь не смотреть на узоры.

— Что ж... предлагаю приступить к десерту, — семья шарахается от развернувшейся Уяззако, которая, впрочем, имеет приподнятое настроение. — И все же потуши яснило, пожалуйста, — указывает она на пламя.