Разбитое стекло

Первое сентября

Поток людей казался бесконечным. Они кричали, смеялись, прощались, встречались после долгой разлуки - и ни один из них, казалось, не замечал, как дети раз за разом исчезают за кирпичной стеной. А может, и замечали, но предпочитали не обращать внимания. Думали, что привиделось. В Лондоне, в конце концов, всякое бывает.

Хейли шла в толпе вместе с родителями и сестрой, крепко сжимая в руках клетку с пушистым комком - совой, которая тоскливо таращилась на прохожих, словно надеялась, что кто-нибудь из них предложит ей что-нибудь повкуснее обычного совиного корма. Летучую мышь Хейли так и не купили. Мать была непреклонна: «Это непредсказуемое животное, Хейли. Вот закончишь пятый курс - тогда и поговорим». Справедливость? Возможно. Обидно? Безусловно. Девочка уже представляла, как будет входить в Большой зал с мышью, которая изящно сидит на её плече, и все первокурсники будут смотреть на неё с восхищением и лёгкой опаской. Но, видимо, этим мечтам суждено было подождать ещё несколько лет.

Анна в этом году решила не брать с собой Рею. Вместо ящерицы у неё появилась сова - странное создание с пронзительным взглядом и именем Женя, которое Хейли находила одновременно забавным и неуместным. Сестра объясняла это просто: у неё есть подруга из России, которая приезжала на время учиться в Хогвартс, а потом уехала обратно. Теперь они переписываются, и сова досталась Анне в память о той недолгой, но яркой дружбе. Говорят, в России маги играют в квиддич на гигантских деревьях, и мётлы у них какие-то особенные, морозоустойчивые, с зачарованными древками, которые не трескаются даже в самую лютую стужу. Хейли думала, что это, наверное, ужасно неудобно - всё время мёрзнуть, следить, чтобы снитч не вмёрз в сугроб, и одновременно пытаться увернуться от бладжеров, которые в русских лесах, должно быть, ведут себя совсем уж дико. Но, может быть, русские волшебники к такому просто привыкли с детства.

«Странные они, конечно, эти русские, - размышляла Хейли, с трудом таща за собой неподъёмный багаж, который, казалось, с каждым шагом становился всё тяжелее. - Но Женя вроде даже нормальная. Мне шоколад привозила. Надо будет, когда вырасту, съездить в Россию и посмотреть на всё самой. Хотя бы для того, чтобы понять, как вообще можно играть в квиддич на дереве».

Она покосилась на сестру. Анна шла чуть впереди, загадочно глядя куда-то вдаль, и на её лице застыло выражение, которое Хейли никак не могла раскусить. То ли обида, то ли гордость, то ли что-то среднее между сожалением и облегчением. В последнее время Анна вообще стала какой-то странной: то слишком весёлой, то внезапно замкнутой, то она смотрела на младшую сестру так, будто хотела что-то сказать, но в последний момент передумывала. Хейли списывала это на переходный возраст и на Луиса, с которым у сестры, кажется, намечался разрыв. А может, и не только на это.

Младшая Джонс тихо хмыкнула и, повысив голос ровно настолько, чтобы сестра услышала, но родители - нет, произнесла с едва скрываемой усмешкой:

- Ну что, сестрёнка, как там твой Лука?

Анна закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. В этой улыбке было что-то усталое, даже немного печальное, но Хейли, поглощённая собственным озорством, этого не заметила.

- Во-первых, не Лука, а Луис. Во-вторых, ужасно. В-третьих, он это заслужил.

Хейли застыла на месте, словно сестра заговорила на древнем руническом, который она слышала лишь однажды в магловской передаче о забытых языках. Она хлопала глазами добрых пять секунд, переваривая услышанное, а потом её лицо озарилось такой широкой улыбкой, что прохожие начали оборачиваться, недоумевая, что за радость постигла эту девочку с тяжёлой клеткой в руках.

- Подожди-ка... вы поссорились? - её голос подскочил на целую октаву, сорвавшись на почти птичий писк. - Наконец-то!

- Хейл, ну ты хоть притворись, что тебе меня жалко, - простонала Анна, но в её голосе не было ни капли настоящей обиды. Скорее уж усталость и какое-то странное, почти взрослое смирение.

- Анн, не говори ерунды, - отмахнулась Хейли, чуть не задев клеткой проходившего мимо мужчину в котелке. Тот возмущённо фыркнул, но девочка даже не заметила. - Я наоборот рада за тебя. Наконец-то этот твой... этот... тупик с тобой поссорился. И теперь, может быть, наконец Майло...

Она не успела договорить.

Старшая Джонс мгновенно вспыхнула, словно кто-то плеснул в неё жидким огнём, и стремительным движением зажала младшей сестре рот ладонью. Глаза у Анны сделались круглыми, как два золотых галеона, а щёки приобрели цвет переспелой малины. Она оглянулась по сторонам - не слышали ли родители? - и, убедившись, что мать увлечена разговором с отцом о чём-то своём, перевела взгляд обратно на Хейли.

- Ещё одно слово, - прошипела она, наклоняясь к самому уху сестры, - и я тебя при всех придушу. Убью. Прямо здесь. На платформе. И мама скажет, что так и было.

Хейли прищурилась, в её глазах плясали бесенята - те самые, которые постоянно подбивали её на мелкие пакости, от которых потом страдали и её учителя, и сестра, и даже иногда домашний эльф Дейзи, хотя та делала вид, что ничего не замечает. Она кивнула с самым невинным видом, на какой только была способна, и Анна, помедлив секунду, убрала руку.

- Как скажешь, сестра, - произнесла Хейли с такой сладкой улыбкой, что та могла бы растопить ледник на севере Шотландии. И добавила чуть тише, но с нажимом, от которого Анна внутренне сжалась: - Но только за шоколадку. А иначе этому твоему... Луке... всё расскажу.

- Луису, - поправила Анна машинально.

- Тем более, - кивнула Хейли, чувствуя себя победительницей.

Анна закатила глаза с такой силой, что, казалось, они вот-вот укатятся куда-то за Косой переулок, и с тяжёлым вздохом покачала головой. В этом жесте было что-то одновременно и отчаянное, и нежное - то, как смотрят на младших, когда те ещё не понимают, насколько сложным может быть взрослый мир.

- Ты манипулятор, ты это знаешь? - спросила она, но в голосе звучала уже не угроза, а смирение.

- Естественно, - гордо ответила Хейли, поправляя лямку рюкзака, которая больно впивалась в плечо. - Я же Джонс.

Она сказала это с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто ещё ни разу не сомневался в своём месте в мире. У тех, кто пока не знает, что фамилия может быть не только гордостью, но и тяжестью.

Они двинулись дальше, и вскоре перед ними открылись платформы десять и девять. Кирпичная стена, обычная и ничем не примечательная, манила к себе. Анна уже умчалась к своим подругам, оставив Хейли наедине с родителями и смутным предчувствием, которое девочка списывала на обычное волнение.

Они прошли сквозь стену вместе - отец взял её за руку, мать поддержала с другой стороны, и на мгновение Хейли показалось, что она снова маленькая, а родители всё так же ведут её за собой в большой и страшный мир. Кирпичи расступились, и через секунду они оказались по ту сторону - там, где алый паровоз дышал паром, а воздух был наполнен криками, смехом и тем особым волнением, которое бывает только в начале сентября.

Хейли огляделась, впитывая каждую деталь: суетящиеся семьи, клетки с совами, кошек, трусливо жмущихся к ногам хозяев, и детей, которые бегали вдоль состава, высматривая друзей. Всё это было таким знакомым по рассказам и таким новым наяву.

- Ну что, тыковка, - начал было отец, но мать вдруг напряглась и, бросив быстрый взгляд в сторону, тихо произнесла:

- О, смотри-ка.

Хейли проследила за её взглядом. Сквозь толпу к платформе пробиралась семья, которую невозможно было спутать ни с кем другим. Светлые, почти платиновые волосы, безупречные мантии, высокомерно поднятые подбородки - Малфои. Люциус шёл впереди с клеткой, в которой что-то мерно шипело, Нарцисса поправляла воротник мантии сына, а сам Драко смотрел на окружающих с таким видом, будто платформа 9¾ принадлежала лично ему, а все остальные здесь - лишь временные гости.

Мать Хейли вдруг забавно выпрямилась, поджала губы и, задрав нос, изобразила точную копию той высокомерной походки, которой следовала Нарцисса Малфой. Она прошла так несколько шагов, а потом резко расслабилась и рассмеялась, подмигнув дочери.

- Не переживай, - сказала она, беря Хейли за руку. - Таких в Хогвартсе полно. Ты главное - нос выше.

- И помни: слизни они и есть слизни, - добавил отец, подходя с другой стороны. Он произнёс это так серьёзно, что Хейли сначала не поняла, шутит он или нет, но потом заметила лукавые искорки в его глазах. - В прямом и переносном смысле.

Хейли прыснула со смеху, и напряжение, которое она не замечала в себе до этого, вдруг отпустило. Мать обняла её, прижала к себе так крепко, что девочка на секунду почувствовала себя совсем маленькой. Отец потрепал её по голове, и в этом жесте было что-то большее, чем простое прощание. Что-то, что Хейли не умела ещё называть, но что заставило её сердце на мгновение сжаться.

- Ну, - сказала мать, отстраняясь и смахивая непрошеную слезу, - беги, Хейли. И помни: что бы ни случилось...

Она не договорила. Или не захотела.

- Мы гордимся тобой, тыковка, - закончил за неё отец.

Хейли кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок, и, развернувшись, шагнула к поезду. Она вдохнула поглубже и пошла вдоль состава, высматривая свободное купе. Внутри было шумно и тесно, но ближе к концу она наконец нашла то, что искала: маленькое купе, где уже сидели три девочки.

Одна из них - с каштановыми волосами, заплетёнными в тугую косу, - читала книгу, настолько погрузившись в текст, что, казалось, не заметила бы и землетрясения. Рядом с ней примостилась вторая - сонная, с рыжими кудряшками, разметавшимися по спинке сиденья, - она спала, подложив под щёку свёрнутую мантию. А третья, темноволосая и улыбчивая, что-то рассказывала, смеясь и жестикулируя, и то и дело поглядывала на читающую девочку, явно пытаясь вытащить её из мира книжных страниц.

Хейли замерла на пороге, не решаясь войти.

- Тут свободно? - спросила она наконец.

Улыбчивая девочка повернулась к ней, окинула быстрым взглядом, и на её лице расцвела приветливая улыбка.

- Конечно! - воскликнула она. - Заходи. А то эта, - она кивнула на читающую, - вообще слова не вытянешь. А эта, - кивок на спящую, - уснула, как только села. Я уже начинаю сходить с ума от одиночества.

Хейли улыбнулась в ответ и, втащив багаж в купе, устроилась на свободном месте у окна. Поезд дёрнулся, издал протяжный гудок, и колёса медленно пришли в движение.

Она прижалась лицом к стеклу, глядя на платформу, где родители всё ещё стояли, смотрели вслед. Мама махала рукой, и Хейли показалось, что она снова изобразила ту самую слизеринскую походку - уже не для того, чтобы рассмешить, а чтобы дочь запомнила её такой: весёлой, сильной, не плачущей.

Отец вдруг шагнул вперёд и крикнул что-то, но слова утонули в шуме поезда. Хейли разобрала только последнее, то, что он сложил губами особенно отчётливо: «Пиши».

Поезд набирал ход. Платформа, лица, руки - всё становилось меньше, превращалось в размытые пятна, а потом и вовсе исчезло за поворотом.

Хейли отвернулась от окна, чувствуя, как внутри смешиваются грусть и предвкушение. Она ещё не знала, что этот год изменит всё. Что ответы, которые она найдёт, окажутся тяжелее, чем она могла представить. Что её семья, такая родная и понятная, уже начала трескаться по швам, и трещины эти появились задолго до того, как она научилась их замечать.

Но пока что - в это самое утро, под мерный стук колёс, в купе, где пахло дымом и новыми мантиями, где кто-то читал, кто-то спал, а кто-то улыбался ей так, будто они знакомы тысячу лет, - она чувствовала только одно: огромный, пугающий и прекрасный мир только что открыл перед ней свою дверь.

И она готова была в него войти.

- Меня Хейли зовут, - сказала она, поворачиваясь к новым знакомым.

- А меня Элис, - отозвалась улыбчивая девочка. - А это, - она кивнула на спящую, - Молли. Она проснётся, только когда конфеты начнут раздавать. А это, - она указала на читающую, - пускай сама представится, если вспомнит, что вокруг есть живые люди.

Читающая девочка подняла глаза от книги, и в них мелькнуло что-то похожее на сожаление - о том, что пришлось оторваться от интересного.

- Миранда, - коротко представилась она и снова уткнулась в страницы.

Хейли улыбнулась. Всё было правильно. Всё только начиналось.