Protocol M & G

Новое место оказалось не квартирой, а комнатой в захудалом мотеле «Оверлук» где-то на границе штатов, затерянном среди шоссе и редких сосен. Вывеска мигала неоновым розовым, одна буква «О» упорно не горела. Комната пахла дезинфекцией, старым ковром и отчаянием мимоезжих.

Их новые личности, Люсьен и Элоиза Делакур, были братом и сестрой. Это было написано в легенде жирным, недвусмысленным шрифтом. Две отдельные кровати с просевшими матрасами стояли у противоположных стен, как часовые, напоминая о новой границе.

Первые сутки прошли в молчаливом онемении. Они спали, сменяя друг друга на стуле у зашторенного окна, как и в лофте, но здесь страж был виден целиком, а тишина была не благородной и напряжённой, а убогой и давящей. Они мылись по очереди в крошечной кабинке, где вода то хлестала кипятком, то стыла до ледяной струи. Ели безвкусные консервы и пили кофе из пластиковых стаканчиков. Разговаривали только по необходимости.

«Нужно купить другую одежду. Эта пахнет шахтой, — сказал Драко на второй день, разглядывая свой тёмный костюм, покрытый серой пылью.
«Я схожу, — предложила Гермиона. — Ты останешься на связи.»
Он кивнул, но его взгляд был тяжёлым. Выпускать её одну, в неизвестный магловский городишко, после всего, было против всех его инстинктов. Но это был протокол. Меньшее внимание.

Она вернулась через два часа с двумя дешёвыми спортивными сумками, набитыми джинсами, простыми футболками, нижним бельём и кроссовками — максимально невыразительная одежда, сливающаяся с фоном. И с двумя бумажными стаканчиками относительно съедобного кофе.

Он взял свой стакан, их пальцы не коснулись. «Всё спокойно?»
«Как в гробу. Одна кассирша в магазине пыталась расспросить, откуда мы. Сказала, что мы из Квебека, проездом на запад. Кажется, повелась.»

Он только хмыкнул, отхлебнул кофе и отвернулся к окну, раздвинув занавеску на сантиметр. Его спина, прямая и напряжённая, была ему ответом.

На третий день пришло первое сообщение по зашифрованному каналу на одноразовый телефон. Краткое: «Выдохнуть. Ожидать инструкций. Легенда брат/сестра — абсолютна. Не отклоняться.»

«Абсолютна, — повторил Драко, отключая телефон и снимая батарейку. Он бросил её в мусорное ведро с таким видом, будто хотел швырнуть в кого-то. — Какие романтики, чёрт бы их побрал.»

Именно после этого сообщения стена между ними стала ощущаться физически. Драко начал отдаляться. Не грубо, не со скандалом, а с холодной, методичной точностью. Он перестал ловить её взгляд. Перестал комментировать её действия, даже чтобы покритиковать. Он стал Люсьеном Делакуром — слегка раздражительным, замкнутым братом, которого тяготит необходимость тащить за собой сестру. Игра была безупречной. И от этого сводило зубы.

Гермиона пыталась сопротивляться этой новой реальности. Как-то вечером, когда он, стоя у окна, пятый раз за час проверял стоянку, она не выдержала.
«Драко, хватит. Здесь никого нет. Ты это видишь так же хорошо, как и я.»
Он обернулся. Его лицо было гладким, как маска. «Я — Люсьен. И я обеспечиваю нашу безопасность, Элоиза. Не мешай.»

Он назвал её по легенде. Это было хуже, чем если бы он накричал. Она отступила, словно её оттолкнули.

А потом была ревность. Тихая, ядовитая, почти невидимая.

Это случилось на пятый день. Им нужно было продлить оплату номера. По негласному правилу, они чередовали выходы «в свет». Очередь была за Гермионой.

Контора управляющего была крошечной, пропахшей сигаретами и старыми газетами. За стойкой сидел сырой, крупный мужчина лет сорока с пяти, с размытым взглядом и набрякшими веками. Он уставился на неё, когда она положила наступленные купюры.
«Надолго к нам, красотка?» — просипел он, его взгляд медленно пополз от её лица к шее, ниже.
«Ещё на пару дней, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Она чувствовала, как по спине пробегают мурашки от гадливости.**
«Скучно тут одним. Особенно в такой дыре. Может, сходим куда? Я знаю бар...»

В этот момент дверь в контору скрипнула. В проёме возник Драко. Он не вошёл, просто прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Он не смотрел на управляющего. Он смотрел на неё. Его лицо было совершенно пустым, но в глазах стояла такая концентрация холода, что воздух, казалось, покрылся инеем.

Управляющий обернулся, встретил этот взгляд и физически съёжился. Что-то животное, древнее, сработало в его затуманенном мозгу. Он быстро отсчитал сдачу, бормоча что-то невнятное про «как пожелаете».

Гермиона взяла сдачу и ключ, не глядя ни на кого из них, и вышла. Драко последовал за ней в двух шагах, молча. Они прошли по открытому второму этажу мотеля к своей двери. Только внутри, когда дверь захлопнулась, он заговорил. Голос был ровным, безжизненным.

«Он трогал тебя?»
«Нет. Просто... смотрел.»
«В следующий раз я пойду, — сказал он, отворачиваясь и подходя к своему окну. — Или ты носи это. — Он кивнул в сторону её спортивной сумки, где лежал электрошокер. — На всякий случай.»

В его тоне не было заботы. Было холодное, почти бесчеловечное обладание. Как будто она была частью снаряжения, которую кто-то осмелился оценить взглядом. Это не было ревностью любовника. Это была ревность хищника, метящего территорию. И от этого её бросило то в жар, то в холод.

Но это была лишь половина правды. Вторая половина пришла к ней ночью.

Она проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Драко не ворочался на своей кровати. Она приподнялась на локте.

Он сидел на краю своей кровати, спиной к ней, согнувшись, уткнувшись лицом в ладони. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал контур его сведённых плеч, напряжённую линию спины. Он не плакал. Он просто... застыл. И в этой его позе была такая бездна усталости, одиночества и какого-то немого, бессильного гнева, что у Гермионы перехватило дыхание.

Он ревновал. Но не к управляющему. Он ревновал к этой ситуации. К легенде, которая заставляла его отталкивать её. К миру, в котором она, даже будучи на расстоянии вытянутой руки, могла стать мишенью для чужого, грязного взгляда, а он был вынужден реагировать на это холодной маской Люсьена, а не яростью Драко Малфоя. Он ревновал к собственной несвободе.

Она не позвала его. Не спросила, что случилось. Она поняла. Поняла, что его холод — не отстранённость. Это была плотина. И трещины в ней были видны только здесь, в кромешной тьме, когда он думал, что она спит.

Она тихо опустилась на подушку и закрыла глаза, делая вид, что спит. Через несколько минут он так же тихо лёг, повернувшись к стене.

На следующее утро всё было как прежде. Холодная вежливость. Пространство между кроватями — как пропасть. Но теперь Гермиона видела то, что скрывалось за этой пропастью. Не равнодушие. А бурую, молчаливую боль от необходимости притворяться, когда всё внутри кричало о чём-то совершенно ином.

Именно тогда она приняла решение. Протокол «брат-сестра» был абсолютен? Что ж. Она найдёт способ обойти его. Не нарушая. Просто... переписав правила изнутри. Но для этого нужен был повод. Или взрыв.

Она ждала. Смотрела, как он изводит себя своей же холодностью. И знала, что часы тикают. Рано или поздно одна из этих мин — его ревность, её терпение, их общее, выстраданное в небескрёбе доверие — рванёт.

И она уже почти ждала этого взрыва с нетерпением.