Глава 14: Отзвук
Хаос в Дурмстранге после выхода Гарри был не похож ни на что, что Гермиона видела раньше. Это не была паника Хогвартса с криками и беготнёй. Это был молчаливый, стремительный, организованный хаос, как в растревоженном муравейнике. Суровые лица преподавателей и стражей смыкались в непроницаемые группы, отсекая толпу от центра событий — от каменного лазарета, куда унесли сначала Седрика, а потом и Гарри.
Гермионе, Рону и Невиллу удалось просочиться только благодаря тому, что мадам Помфри, прибывшая по вызову, узнала их и сурово кивнула стражам. Внутри царил холод и запах лечебных отваров и крови.
Седрик лежал на ближней койке, бледный, с перевязанной головой, но живой. Его отец, Амос Дигори, сидел рядом, сжимая его руку, лицо его было искажено облегчением и остатками ужаса. Седрик что-то тихо говорил, его голос был хриплым, но связным.
— ...и потом свет... и Поттера затянуло куда-то... а меня отбросило... в темноту... — Он замолкал, морщась, как будто пытаясь разглядеть что-то в густом тумане. Провалы в памяти были очевидны, но он был в сознании. Это был луч света в мраке.
А в дальнем конце зала, за ширмой, слышались приглушённые, но полные неистовства голоса.
— ОН ВЕРНУЛСЯ! ВЫ ДОЛЖНЫ МНЕ ВЕРИТЬ!
Гермиона рванулась туда, но её остановил широкий торс сурового дурмстрангского лекаря с бородой, заплетённой в медицинские, казалось, косы.
— Только старший персонал, — отрезал он на ломаном английском. — Пациент в состоянии аффекта. Опасен для себя.
— Но я его друг! Он не опасен, он говорит правду!
— Правда, — флегматично произнёс лекарь, — это то, что видно глазу и подтверждается фактами. Пока фактов нет. Только крики мальчика, потрясённого древней магией. Отойдите.
Рядом, в кругу официальных лиц — директора Дурмстранга, мадам Максим и других — уже строилась версия. Слова доносились отрывками: «...травма от «Эха»...», «...сильнейший психоз на фоне истощения...», «...Курган известен своими... иллюзиями...».
Гермиона чувствовала, как ярость поднимается у неё в горле, горячая и беспомощная. Они не слушают! Они не хотят слушать! Она обернулась к Рону, ища поддержки, но он стоял, прижавшись к стене, с лицом человека, который увидел призрак, и просто молча качал головой.
Именно в этот момент, когда её собственный разум готов был взорваться от бессилия, она почувствовала на своей руке не грубую хватку стража, а чёткое, сильное давление пальцев выше локтя. Её резко развернули и потащили прочь от двери лазарета, в боковой каменный коридор, почти лишённый освещения.
Она уже готовилась вырваться и ударить, когда поняла, кто это.
— Малфой? — выдохнула она в полутьме.
Драко отпустил её руку, но не отошёл. Он стоял так близко, что она видела резкие тени, которые отбрасывали его скулы в свете единственного светящегося кристалла. Его лицо было лишено всякой маски — ни высокомерия, ни скуки, ни даже холодного любопытства. На нём было только напряжённое, кристально ясное сосредоточение.
— Грейнджер. Заткнись и слушай, — его голос был тихим, ровным и резал тишину, как лезвие. — Твой Поттер орёт не «Волдеморт вернулся». Он орёт «началась война». И они все — каждый в этой каменной коробке — слышат именно это. И от этого им хочется засунуть голову в снег и делать вид, что ничего не происходит. Потому что так проще. Потому что признать это — значит признать, что прошлые жертвы были напрасны, что кошмар вернулся. И твоя истерика, — он ткнул пальцем в направлении лазарета, не касаясь её, — ему не поможет. Ему сейчас нужны не слёзы и не крики «я верю тебе». Ему нужны холодные, железные, неопровержимые факты. Такие, которые нельзя отмести как бред или видение.
Он сделал шаг ближе, и его слова падали на неё, как удары молота.
— Ты хочешь, чтобы ему поверили? Перестань быть подружкой, которая плачет у двери. Стань тем, кем ты и являешься. Мозгом. Ищи. Анализируй. Что с Чашей? Куда она вела? Что видел Дигори до того, как его отшибло? Следы магии, остаточные явления, временные нестыковки. Собери всё, как пазл. Не кричи. Работай.
Гермиона стояла, оглушённая не столько его словами, сколько тоном. В нём не было ни снисходительности, ни злобы. Была только безжалостная, прагматичная правда. И вызов.
Почему... — начала она, голос сорвался. — Почему ты мне это говоришь?
Драко на мгновение замер. Казалось, он сам взвешивал этот вопрос. Когда он заговорил снова, его голос стал тише, но каждая буква в нём была отлита из холодного металла его собственного опыта.
— Потому что я вырос в доме, где портреты этого... существа, — он с усилием вытолкнул слово «Тёмного Лорда», — висели в почётном углу, как иконы. Я слышал тосты за его возвращение. Я видел, как блестели глаза у моих родственников при одной мысли о новом порядке. — Он резко выдохнул, и в его дыхании прозвучало что-то похожее на презрение — к ним, к себе прошлому, ко всему этому. — А потом я увидел, во что этот «порядок» превращается на самом деле. Это не величие. Это тлен. Это страх, который ест тебя изнутри. Это грязь, трусость и вечное ожидание удара в спину. И я понял, что мир, который он хочет построить, — это мир, в котором никто не будет в безопасности. Даже его самые верные псы. Особенно они.
Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде уже не было намёка на игру.
— Твоему Поттеру, возможно, кажется, что он борется за свет против тьмы. Я же знаю, что это борьба за нормальность. За право не бояться тени в собственном доме. За право не быть пешкой в чьей-то больной игре. И этот шанс на нормальность... он сейчас висит на волоске. И его теряют из-за того, что толстокожие идиоты в мантиях предпочитают удобную ложь неудобной правде.
Он отступил на шаг, его фигура снова стала чёткой и отстранённой.
— Так что делай что хочешь, Грейнджер. Сиди и трясись. Или используй тот мозг, который всех так раздражает, и начни собирать доказательства. Потому что в войне, которая начинается, проиграют все. Но первыми — те, кто закрыл глаза.
И, не дожидаясь ответа, он развернулся и быстро зашагал прочь, оставив её с леденящим душу откровением: самый циничный человек в этой школе оказался тем, кто яснее всех видел ставки. И он только что признал, что её ум — не помеха, а, возможно, единственное, что имеет значение.