Роковое полнолуние

Ему снится запах гари.

Не тот, что от костра, когда отец жарит мясо и смеётся с другими мужиками, хлопая их по спинам так, что искры летят во все стороны. Другой. Едкий, маслянистый, он лезет в горло и оседает там липкой горечью, от которой хочется кашлять, выплюнуть, вырвать из себя, но нельзя. Нельзя, потому что если кашлянешь - услышат.
Он стоит посреди того, что осталось от дома. От полога над кроватью матери остались одни тлеющие лоскутья, они ещё дымят, и этот дым щиплет глаза. Земляной пол превратился в грязь. От крови, от какой-то жижи, которой быть тут не должно, от растоптанного пепла. Босые ступни чавкают, когда он делает шаг, и ему противно, но он не может остановиться, не может перестать смотреть. Пахнет мокрой шерстью. Тяжело, густо, так пахнет, когда намокнет зимняя одежда и её сушат у печки, но здесь этот запах смешан с чем-то сладковатым, от чего подкатывает тошнота к горлу. Пахнет тем, что было живым, а теперь нет.

Ему шесть лет.

Он это помнит. Не абстрактно, не «я был маленький», а всем телом помнит: как рубаха велика, как штаны всё время сползают, потому что мать сказала «подвяжи потуже, вырастешь ещё», а он не послушал. Как пятки мёрзнут, хотя вроде не зима. Как руки дрожат, но слёз нет. Потому что внутри, под рёбрами, что-то сжалось в тугой, горячий комок и не пускает их наружу.

Он не плачет. Он даже не знает, хочет ли плакать.

-..ибб!

Голос отца. Далеко. Из леса.

Он дёргается, поворачивает голову туда, откуда голос. Там темно. Деревья стоят стеной, чёрные, высокие, и между ними ничего не видно.

-Нибб!!

Теперь громче. И ближе. И в этом голосе такое, от чего у него подкашиваются колени.
Он бежит. Сразу, не думая. Просто ноги сами срываются с места, несут его к лесу, но что-то идёт не так. Земля уходит из-под ног, корни хватают за щиколотки, ветки хлещут по лицу, и он не туда бежит, не к лесу, а куда-то в сторону, в чащу, где нет тропы, где только мокрый мох и папоротник выше его головы.

Он не помнит, как оказался в чаще. Только помнит, что споткнулся о корень, которого не увидел, и полетел лицом вперёд. Ладони ободраны сразу. Он чувствует, как в них въедается земля, как жжёт, но боли нет. Есть только страх. Он замирает, вжимается в землю, пытается стать маленьким, незаметным, стать камнем, стать листом, стать ничем.
Лёгкие горят. Сердце колотится так, что кажется, его слышно за версту. Он зажимает рот обеими руками, сжимает губы так сильно, что они немеют.

Они рядом.

Он их чувствует. Не запах - что-то другое. Какое-то давление в воздухе, холод, который не имеет ничего общего с ночным ветром. От него хочется сжаться в комок, стать меньше, чем есть, провалиться сквозь землю. И не дышать. Совсем не дышать.

Тени скользят между деревьев.

Они быстрые. Бесшумные. Ни ветка не хрустнет, ни лист не шелохнётся, но он знает, что они там, потому что воздух меняется. Становится плотным, тяжёлым, как перед грозой. Глаза горят в темноте - красные, жёлтые, белые. Они двигаются, перекликаются друг с другом звуками, которые не похожи на слова, и от этих звуков хочется выть.

Он зажмуривается.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

-Стой.

Голос тихий. Спокойный. Он не перекрывает шум, не перекрикивает ветер - он просто есть, и от него всё замирает.

Тени останавливаются. Даже воздух перестаёт двигаться.

Он чувствует, как кто-то подходит. Шаги лёгкие, почти неслышные, но земля под ним будто дрожит. Или это у него руки дрожат? Хруст ветки совсем близко. Прямо над ухом. Кто-то стоит в двух шагах, и он чувствует холод, исходящий от него, как от проруби зимой.
Он не открывает глаза. Не может. Веки словно примёрзли, и если он их откроет - что-то случится. Что-то, что нельзя будет отменить.

-Поднимите ему голову.

Тот же голос. Скучающий. Ему, кажется, всё равно. Ему, кажется, просто интересно, что там сопит под кустом.

Чьи-то пальцы хватают его за волосы. Грубо. Пальцы холодные, твёрдые, они сжимаются в кулак у самого корня, дёргают вверх, и он вскрикивает - коротко, по-звериному, потому что больно, потому что страшно, потому что внутри, под рёбрами, что-то рвётся наружу.

Он открывает глаза.

Сначала он видит сапоги. Чёрные, блестящие, без единой царапины. Таких сапог он никогда не видел; у отца самодельные, из грубой кожи, перевязанные ремешками, а эти... на этих даже грязи нет. Потом плащ. Тёмный, тяжёлый, он струится вниз, и край его почти касается земли. Подбит чем-то, что тускло блестит в лунном свете.

Потом - лицо.

Белое. Бледнее, чем луна, бледнее, чем рубаха, которую мать стирала в реке до белизны. Длинные светлые волосы падают на плечи, на грудь, почти такие же бледные, как кожа, и они такие чистые, что ему становится страшно.

И глаза.

Красные.

Настоящие красные. Не как кровь - кровь тёмная, густая, а эти светятся, как угли, которые тлеют глубоко внутри и не гаснут. Они смотрят на него с высоты - этот мужчина высокий, слишком высокий, он возвышается над ним, как дерево над травой.

И улыбается.

Он не знает, как назвать эту улыбку. Не злую. Не добрую. Так смотрят на что-то забавное, но неважное. На жука, который ползёт по столу. На щенка, который пытается казаться страшным, поджимая хвост.

-Какой забавный, - говорит вампир. Голос всё так же спокоен, и слова вытекают медленно, как патока. -Пахнет... псиной?

Пальцы в его волосах сжимаются сильнее, дёргают ещё раз, и он шипит сквозь зубы. Где-то глубоко в груди просыпается что-то злое, дикое, то, что отец называл «зверем». Оно хочет вырваться, укусить, вцепиться в эти холодные пальцы, царапаться, рычать, но он ещё маленький. Слишком маленький. И всё, что он может - это шипеть и трястись.

-Необычно, - говорит вампир, наклоняя голову. Волосы скользят по плечу, гладкие, как вода. -Я думал, в этой конуре только взрослые оборотни.

Он наклоняется. Его лицо совсем близко, он чувствует холод, исходящий от него, как от камня, который никогда не нагревается. И запах. Дорогие масла, вино, и что-то ещё, металлическое, от чего тошнит. Он сжимает зубы, чтобы не закашлять.

-Щенок, - говорит вампир почти ласково. -Смотри-ка.

Где-то вдалеке кричат. Голос отца. Нибб дёргается, пытается вырваться, но его держат крепко, и пальцы в волосах только сильнее сжимаются, так что перед глазами плывут белые пятна.

Вампир поднимает голову, вслушивается. На его лице мелькает что-то, может, досада. Может, скука.

-Уходим, - бросает он кому-то за спиной.

Пальцы отпускают волосы. Голова Нибба падает вниз, подбородок ударяется о колено, зубы лязгают, он чуть не прикусывает язык. Он не двигается. Не дышит. Лежит, сжавшись в комок, и ждёт.

-А этот?

Чей-то голос. Безразличный. Ему всё равно, он просто спрашивает, потому что так надо.

-Забавный, но мелкий, - отвечает первый. -Неинтересно.

Шорох плаща. Шаги. Тишина.

Нибб не знает, сколько проходит времени. Минута. Час. Вечность. Он лежит, уткнувшись лицом в мох, и не может пошевелиться. Пальцы всё ещё сжаты в кулаки. Зубы всё ещё стиснуты.
Потом, очень медленно, он поднимает голову. Вокруг никого. Только пепел, луна и запах гари, который всё ещё лезет в ноздри, пропитал одежду, волосы, кожу.

Отец больше не кричит.

---

Он просыпается от того, что не может вдохнуть. Комната маленькая, душная. Воздух тяжёлый, спёртый, пахнет деревом, старым тряпьём и чем-то кислым - то ли прокисшее молоко в кувшине, то ли он сам. Сквозь щели в ставнях пробивается лунный свет, падает полосами на пол, на стул с брошенной рубахой, на его собственные руки, они сжимают одеяло так, что побелели костяшки, а ногти впиваются в ткань.

Нибб сидит на кровати. Не помнит, как сел. Просто - вот он лежал, а теперь сидит, и грудь ходит ходуном, и воздуха всё равно не хватает, как будто кто-то сдавил рёбра.
Дом. Он в доме. Приёмные родители. Комната на втором этаже, над кухней. За стенкой похрапывает старый пёс соседа - тяжело, с присвистом, и этот звук почему-то помогает. Где-то внизу скрипит вывеска трактира на ветру, и он знает этот скрип, он слышит его каждую ночь, он свой.

Он живой. Он в безопасности.

Прошло восемнадцать лет.

Нибб проводит ладонью по лицу. Пальцы влажные. Не от слёз - он не плачет. Просто пот. Или это дождь? Нет, не дождь, на улице сухо, он знает, он всегда знает, какая погода, даже не выходя из дома.

Он смотрит на свои руки. Они дрожат. Мелко, противно, как у старика, как у пьяницы, которого он вышвыривает из трактира по субботам.

-Твою ж мать, - шепчет он в темноту.

Голос хриплый, срывается на полуслове, и он замолкает, потому что не хочет слышать этот голос. Он трёт лицо, трет глаза, треплет волосы - они спутались за ночь, вьются, лезут в лицо, набиваются в рот. Родинка под правым глазом чешется, он трёт и её, пока не начинает щипать.

В окно светит луна.
Круглая. Полная. Белая, как та бледная кожа, как те длинные волосы.

Нибб смотрит на неё и чувствует, как внутри, под рёбрами, шевелится то самое, звериное. Не вырывается - просто шевелится, переворачивается во сне, и на секунду ему кажется, что сейчас, вот прямо сейчас, если он не отведёт взгляд, что-то случится. Что-то, что он не сможет остановить.
Он отворачивается. Упирается взглядом в стену. Смотрит на доски, на щели между ними, на то, как лунный свет падает на них полосами.

Дышит. Ровно. Считает про себя. Раз. Два. Три. Четыре.
Сердце не успокаивается, но хотя бы не выпрыгивает из груди.

Спать больше не хочется. Он знает: если сейчас ляжет, опять увидит тот лес, те глаза, ту улыбку. Лучше не ложиться.

Он встаёт.

Ноги слушаются плохо, ватные, но он держится за стену, находит рубаху, натягивает на голое тело. Пальцы всё ещё дрожат, когда он застёгивает пуговицы. Третья не попадает в петлю, он ругается сквозь зубы, срывает, начинает заново. Сапоги находит под кроватью, натягивает не глядя, просто суёт ноги и давит пятками, пока не влезают.

На кухне внизу уже возится кухарка. Он слышит, как гремят горшки, как скребут по сковородке, как она ворчит что-то себе под нос - наверное, опять угли не те. Запах хлеба и какой-то каши тянется по лестнице, густой, домашний, и этот запах почти возвращает его на землю.
Нибб спускается, кивает ей, берёт кружку с полки. Вода из кувшина тёплая, противная, пахнет глиной. Горло дерет, как после долгой болезни, когда глотаешь и чувствуешь как проходит каждый глоток.

-Опять не спал? - спрашивает кухарка, не оборачиваясь. Она помешивает что-то в горшке, и пар поднимается к потолку.

-Спал, - говорит Нибб. Голос звучит нормально. Почти.

Он делает ещё глоток. Ставит кружку. Смотрит в окно. За окном светает. Луна уходит, бледнеет, тает где-то за крышами. Небо на востоке светлеет, розовеет, и этот свет падает на его руки, на стол, на лицо кухарки, которая наконец оборачивается и смотрит на него с привычным: «Ну что встал как памятник, иди помогай».

Он идёт.

Новый день начинается.

---

Автор решил, что неплохо бы представиться, но потом передумал. Вместо этого он просто скажет: спасибо, что прочитали. История только начинается, а дальше будет хуже. В смысле - интереснее. Наверное.

---