34. смерть
— Как ты смеешь? — голос матери был тихим, почти шепотом, но в этой тишине мне послышался скрежет металла. — Ты врываешься в этот дом, пахнущая костром и чужими гаражами, и смеешь требовать что-то от меня в таком тоне?
Она сделала еще шаг, заставляя меня вжаться спиной в дверной косяк. В глазах матери не было сочувствия — только жесткая уверенность в своей правоте.
— Ты ничего не знаешь о том, что я для тебя делаю. Каждая таблетка, которую ты выпила — это цена твоего спокойствия, о котором ты даже не имеешь понятия. А теперь закрой рот и убирайся прочь. Немедленно. Пока отец не вернулся и не увидел, во что превратилась его «послушная» дочь
В горле стоял комок, горький и сухой, словно я наглоталась морского песка. Я смотрела в её идеальное, холодное лицо и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно лопается. Страх, который годами заставлял меня послушно глотать её таблетки, вдруг выгорел дотла, оставив только едкую ярость.
— Сука ты — мой голос дрогнул, но я вытолкнула эти слова ей прямо в лицо. — Сука, а не мать.
Воздух в комнате будто наэлектризовался. Я едва успела заметить движение её руки — резкое, расчетливое. Хлесткий удар обжег щеку так сильно, что голову дернуло в сторону. Кожу мгновенно запекло, но физическая боль была лишь прелюдией к тому, что началось секундой позже.
В ушах вдруг взорвался низкий, вибрирующий гул. Он нарастал, пока не превратился в оглушительный звон огромных, тяжелых колоколов. Бам. Бам. Бам. Звук был такой силы, что, казалось, стены кухни начали дрожать и плавиться.
Мать что-то кричала. Её рот широко открывался, лицо исказилось в некрасивой гримасе, жилы на шее вздулись, но я не слышала ни звука из этой тирады. Мир превратился в немое кино, где единственным саундтреком был этот бесконечный, сводящий с ума набат.
Я видела, как она наступает на меня, как её образ начинает двоиться, края её фигуры расплывались темными пятнами. И вдруг, сквозь гул колоколов, один её выкрик прорезал моё сознание, будто острое лезвие бритвы. Звук не долетел до ушей, он вонзился сразу в мозг
— ...ты бездарная, одинокая шизофреничка! Умри в муках!
Эти слова эхом отозвались в колокольном звоне. Мир вокруг качнулся. Глядя на неё, я видела уже не женщину, которая меня родила, а какое-то чудовище из своих ночных кошмаров.
Звон колоколов в голове достиг своего пика, выжигая остатки рассудка. Мать продолжала что-то орать, её лицо вытягивалось, превращаясь в восковую маску, залитую ненавистью. Я опустила взгляд вниз, и мои пальцы сами собой сжались на чем-то тяжелом, холодном и шершавом.
Откуда он взялся? На кухонном столе, прямо под рукой, лежал тяжелый, старый топор с зазубренным лезвием. Я не думала, откуда он здесь — в этом мире, который плавился и дрожал, он был единственной твердой вещью. Единственным способом заставить её замолчать.
Я почувствовала, как тяжесть металла послушно следует за взмахом моей руки. Тело стало неестественно легким, а воздух — густым, как кисель. Я замахнулась, вкладывая в этот бросок всю боль от пощечины, весь страх перед темнотой и каждую пропущенную таблетку.
Лезвие со свистом рассекло пространство.
Удар пришелся точно в темя. Звук был не таким, как в кино — не глухой хлопок, а жуткий, сухой хруст кости, который отозвался вибрацией в моих локтях. Время замедлилось до полной остановки. Я смотрела, как голова матери, а следом и всё её тело, ровно, словно по начерченной линейке, расходится на две части.
Ни крови, ни крика. Только тишина, внезапно сменившая колокольный звон. Две половины её туловища медленно, синхронно повалились в разные стороны, открывая мне вид на пустую прихожую. Я стояла с топором в руках, тяжело дыша, и смотрела на то, что сделала. В груди клокотал дикий, первобытный триумф, смешанный с ужасом.
Я сделала это. Я ее убила. Теперь она никогда не назовет меня шизофреничкой.
Мир вокруг меня качнулся, как палуба в шторм. Я яростно зажмурилась, пытаясь стряхнуть этот липкий ужас, а когда открыла глаза — топора в руках не было. Пальцы до боли сжимали пустоту.
Я тяжело дышала, глядя в центр кухни. Мать стояла там, целая и невредимая. Две половины её тела, которые только что лежали на полу, срослись обратно в ту же холодную, ненавистную фигуру. Она всё еще открывала рот, её лицо багровело от крика, но звон колоколов в моих ушах всё ещё был сильнее её голоса. Она казалась мне плоской картонной фигуркой, нелепой декорацией к моему собственному кошмару.
Я нахмурилась, чувствуя, как внутри разливается странное, ледяное спокойствие. Мне стало не страшно — мне стало противно. Если она даже в моих видениях не может исчезнуть насовсем, значит, это место проклято.
Не сказав больше ни слова, я медленно развернулась. Её слова продолжали лететь мне в спину, как мелкие камни, но я их не подбирала. Мои ноги двигались механически, словно я шла по дну океана.
Я вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. С каждым шагом по лестнице звук колоколов становился тише, сменяясь гулом вязкого, душного подъезда.
18:34
Я толкнула тяжелую дверь гаража. Железо жалобно скрипнуло, и внутрь ворвался сумеречный свет, но он не смог разогнать ту густую тьму, что скопилась внутри.
Я замерла на пороге. Воздух в гараже стал тяжелым, маслянистым, пахнущим старым металлом и чем-то гнилым. На старом ободранном диване, где обычно валялись Мел и Киса, сегодня не было парней. Там сидели они.
Их было много. Высокие, угольно-черные фигуры, чьи силуэты постоянно дрожали и осыпались пеплом. У них не было лиц — только провалы вместо глаз, из которых медленно вытекал мрак, пачкая обивку дивана. Они сидели в неестественных позах: кто-то неестественно выгнув шею, кто-то сложив руки на коленях, которые сгибались в обратную сторону.
В гараже стояла мертвая тишина, но я чувствовала их внимание. Десятки невидимых глаз уставились на меня одновременно. Одно из существ медленно, со скрипом, похожим на звук разрываемой сухой кожи, повернуло ко мне голову.
Я сделала шаг назад, но дверь за спиной вдруг показалась бесконечно далекой. Существа начали едва заметно раскачиваться в такт тому самому колокольному звону, который всё еще отдавался в моих висках. Одно из них вытянуло длинную, костлявую руку в мою сторону. Тень от этой руки поползла по полу быстрее, чем двигалось само существо, достигая моих кроссовок и обвиваясь вокруг щиколоток, как холодная змея.
Чёрные силуэты на диване одновременно, как по команде, замерли. Шум, шорохи, смех — всё стихло. Они синхронно повернули свои пустые головы в сторону самого темного угла гаража.
Из густой, маслянистой тени начала медленно выплывать она.
Это была высокая женщина в лохмотьях, которые не колыхались, а словно растворялись в воздухе. Её кожа имела трупный, синевато-серый оттенок, а вместо глаз зияли бездонные провалы. Смерть. Она не шла, она скользила по воздуху, оставляя за собой иней на бетонном полу. Когда она приблизилась, её лицо исказилось: она нахмурилась, глядя на меня с такой ненавистью, будто моё присутствие в мире живых оскорбляло её.
Она резко, неестественно широко открыла рот. Из её нутра вырвался не крик, а утробное, животное рычание, от которого задрожали кости.
В ту же секунду меня ударил мощный поток ледяного, мёртвого ветра. Это был ветер из могилы — он пах сырой землей и тленом. Сила была такой, что мои волосы, свисавшие на лицо, мгновенно отбросило назад, словно я стояла перед реактивным двигателем. Удар ветра сбил меня с ног.
Я рухнула на бетон, но не смогла даже пошевелиться. Невидимая тяжесть, огромная и холодная, навалилась сверху, пригжимая меня к полу, вдавливая ребра в камни. Смерть зависла прямо надо мной, перекрывая собой потолок гаража.
Её челюсть отвисла еще сильнее, и из этого бездонного черного рта на моё лицо начала сыпаться сухая, тяжелая черная земля. Крупицы забивались в глаза, попадали в рот, мешая дышать. Это была могильная земля — я чувствовала её вкус, её мертвый холод. Она засыпала меня заживо, превращая гараж в мою персональную яму.
Грохот в железную дверь отозвался в моей голове так, будто кто-то бил молотом прямо по черепу. Сквозь толщу могильной земли и ледяной ветер донеслись приглушенные, до боли знакомые голоса — Мел, Киса, Хэнк... Они были там, за тонкой стеной, в мире, где светит солнце и пахнет морем, в то время как я задыхалась в своей персональной могиле.
Я попыталась позвать их, крикнуть, что я здесь, что я умираю, но горло было забито сухой, горькой землей. В груди всё сжалось от невыносимого давления. И вдруг, откуда-то из самых глубин моего существа, вырвался звук, который я не могла контролировать.
Это не был человеческий голос. Из моего горла вырвался надрывный, оглушительный вопль, переходящий в яростный, животный рык. Звук был такой силы, что Смерть, нависшая надо мной, замерла. Её челюсть дрогнула, она словно захлебнулась моим криком, и в её пустых глазницах на мгновение мелькнуло нечто похожее на замешательство. В следующую секунду она просто рассыпалась в серый пепел, исчезая вместе с черными фигурами на диване.
Тяжесть мгновенно исчезла. Я резко села на бетонном полу, хватая ртом воздух, и согнулась в приступе неистового кашля. В горле всё еще саднило, я чувствовала, как по нему скребут крупицы земли.
Дрожащей рукой я потянулась к щеколде. Железо обжегло пальцы холодом, но я рванула засов на себя. Дверь распахнулась, впуская ослепительный, болезненно яркий свет.
Я продолжала кашлять, не в силах поднять головы. Вокруг меня был чистый бетон — никакой земли, никакой пыли, только старые запчасти и окурки. Моя одежда была чистой, хотя секунду назад я чувствовала, как она пропитывается тленом. Парни замерли в дверях, переглядываясь.
Я зашлась в последнем, самом тяжелом кашле и подставила ладонь.
Всё исчезло. Галлюцинация кончилась. Но на мою чистую, бледную кожу из горла вылетела горсть влажной, абсолютно реальной черной земли.
Я смотрела на эти черные крупинки на своей ладони, и сердце внутри меня просто остановилось. Если это была только фантазия... то откуда в моих легких взялась могильная почва?
Тишина в гараже стала такой густой, что я отчетливо услышала, как кто-то из парней шумно, с трудом сглотнул.
— Мира, ты что, что-то не то съела? — голос Хэнка прозвучал неестественно высоко. Он сделал шаг ко мне, но остановился, глядя на мою руку с таким выражением, будто я держала дохлую крысу.
Я медленно подняла голову. Они стояли в дверях, подсвеченные сзади солнцем, их лица были в тени, и на мгновение мне показалось, что их контуры снова начинают дрожать.
— А орала ты-то чё? — Киса подал голос из-за плеча Хэнка, его вечно наглая физиономия сейчас была бледной. — Мы это тоже слышали, не на шутку напугались. Думали, тут тебя режут, честное слово. Такой рык, я даже у мужиков такого не слышал.
Он нервно усмехнулся, но тут же осекся, когда я снова зашлась кашлем, пытаясь избавиться от остатков вкуса тлена во рту. Я видела, как Мел стоит чуть поодаль, нахмурившись.
Я резко поднялась, чувствуя, как затекшие ноги покалывает тысячами иголок. Одним коротким, почти небрежным жестом я стряхнула черные крошки с ладони, стараясь, чтобы они разлетелись по пыльному полу и смешались с обычным мусором гаража.
— Сушняк есть? — голос все еще двоился, но я постаралась придать ему обычную для нашей компании грубость. — Пить охота, сдохну сейчас.
Парни переглянулись. Напряжение в воздухе никуда не делось, но мой будничный тон немного сбил с них оцепенение. Киса первым пришел в себя. Он выудил из рюкзака недопитую бутылку прохладной минералки и протянул мне.
— Че, под дозой земли наелась? — с кривой усмешкой спросил он, внимательно наблюдая за тем, как я припала к горлышку. Его шутка была защитной реакцией, но в глазах всё равно читалось подозрение.
Вода была божественной. Она смывала вкус тлена, оседала холодом в горящем горле, возвращая меня в этот мир. Я оторвалась от бутылки, вытирая губы тыльной стороной ладони.
— Да нет, это не земля, — я выставила вперед подбородок, глядя Кисе прямо в глаза. Ложь вылетела сама собой, привычно и легко. — Печенье Орео. Я белый крем убираю, а само печенье съедаю. Черное оно, вот и кажется черт знает что. К зубам прилипло, вот и кашляла.
Киса хмыкнул, приподняв бровь, а Хэнк заметно расслабился, выдохнув. Легенда была нелепой, но для парней она была куда удобнее, чем правда о том, что их подруга только что видела Смерть.
— Гурманка, блин, — буркнул Хэнк, проходя вглубь гаража. — А орала-то чего? От восторга, что крем соскребла?
Я замерла, чувствуя, как под кожей снова начинает ползти холод. Нужно было придумать что-то и про крик, пока они не начали копать глубже.
— Паук— я сделала вид, что меня передернуло. — Огромный, волосатый. Прямо на лицо прыгнул, когда я за печеньем полезла. У меня на них пунктик, вы же знаете.