Рождение без имени
Алексия
Меня не провожали.
В этом была особая ирония — людей вроде меня никогда не провожают. Нас просто передают из рук в руки, как опасный предмет, который нужно вынести подальше и забыть.
Комната была белой. Не стерильной, не больничной — просто белой, пустой, без намёка на характер. Здесь не лечили тело. Здесь готовили отказ от него.
— Сядьте, — сказали мне.
Я села.
Передо мной положили папку. Толстую. Тяжёлую. Внутри — моя смерть, аккуратно разложенная по файлам.
— Это займёт время, — продолжил голос. — Ваш случай сложнее. Вы слишком... узнаваемы.
Я усмехнулась.
— Значит, придётся постараться.
Мужчина напротив кивнул, будто я сказала что-то разумное.
— Вы потеряете больше, чем он.
Я не спросила, кто именно. Мы оба знали.
— Меня это устраивает, — ответила я.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Нет. Не устраивает. Но вы согласны.
Разница была тонкой — и смертельно точной.
Меня фотографировали. С разных углов. В разном свете. Просили не улыбаться. Потом — улыбнуться. Потом снова стереть всё с лица.
— Привычка контролировать выражение, — заметил кто-то. — Это проблема.
— Это выживание, — ответила я.
Они записывали.
Потом был разговор. Долгий. Нудный. Меня спрашивали о детстве, о первых драках, о страхах, которые я никогда никому не озвучивала. Я отвечала честно — лгать здесь было бессмысленно. Ложь всплывает. Всегда.
— Привязанности? — спросили меня в какой-то момент.
Я не сразу ответила.
— Были, — сказала наконец.
— Есть?
Я посмотрела в стену.
— Нет.
И в этот момент поняла, что сказала правду.
Операция была назначена через два дня. Эти два дня растянулись, как ожидание приговора. Я спала урывками, ела автоматически, смотрела в потолок. Иногда ловила себя на том, что прислушиваюсь — вдруг шаги, вдруг голос, вдруг он.
Ничего.
И это было правильно.
Перед процедурой мне дали зеркало.
— Посмотрите, — сказали они. — Запомните.
Я смотрела на своё отражение долго. Слишком долго. Запоминала линии лица, разрез глаз, форму губ. Всё то, что скоро станет чужим.
— Ты хорошо послужила, — сказала я отражению. — Отдохни.
Наркоз накрыл быстро. Без драм. Последнее, о чём я подумала, было странным — не о боли, не о страхе.
Я подумала: он сейчас в небе.
Проснулась я уже другой.
Не сразу поняла это — сначала пришла боль. Глухая, распирающая, будто лицо было не моим, а плохо закреплённой маской. Потом — жажда. Потом — тишина.
Мне дали воду. Потом зеркало.
Я посмотрела — и не узнала.
Это была я. И не я одновременно. Линии изменились ровно настолько, чтобы никто, даже я сама, не смогла быть уверенной.
— Привыкайте, — сказали мне. — Это теперь вы.
Новое имя я произнесла вслух несколько раз. Оно ложилось на язык непривычно, как чужой акцент.
— Страна? — спросила я.
— Тёплая. Туристическая. Там любят улыбаться и не задавать вопросов.
— Работа?
— С людьми. Вы умеете.
Я усмехнулась. Да, умела. Это всегда было оружием.
В день отъезда мне вернули вещи. Не мои — новые. Я переоделась медленно, внимательно, будто каждое движение могло выдать старую меня.
Перед выходом я остановилась.
На секунду.
Я подумала: если он сейчас здесь — я уйду с ним.
Куда угодно. Хоть в ад.
Он не был здесь.
И это тоже было правильно.
Самолёт взлетал позже. В другом аэропорту. В другой стороне света. Я знала это — и не знала ничего больше.
Когда колёса оторвались от земли, внутри не было ни облегчения, ни ужаса. Только пустота. Ровная. Спокойная.
Вот так и рождаются новые люди.
Не с криком.
Не с надеждой.
А с отказом.
Я смотрела в иллюминатор, пока облака не скрыли землю полностью.
— Живи, — сказала я мысленно. Не как просьбу. Как условие.
Потому что если он не выживет — я зря позволила стереть себя.
А я не люблю бессмысленные жертвы.