Глава 16
Мне было девять. Конец августа, лето гудело за окном, но в квартире царил холод. Я сидела на кухне, вырезала из картона кролика для маминого плаката «Люблю тебя». Ножницы дрожали в руках, рисунок уже трещал от усилия — я так хотела, чтобы ей стало легче, когда она вернётся из больницы после очередной обработки спины. Я знала, что папа скоро придёт — и что это опять будет кошмар.
Внезапно дверь хлопнула так, что дерево дрогнуло. Он вошёл, с перегаром и сдавленным гневом, бутылка пива в руке. Его взгляд скользнул по кухне, и его лицо стало каменным. Я замерла — плакат оставался за спиной, он не знал про него, но я чувствовала, что для него это всё. Он открыл холодильник, выпил большущую глотку, выдохнул и, не говоря ни слова, взглядом заставил меня замолчать. Я так и не смогла посмотреть ему в глаза.
— Что это? — пробурчал он, глядя на ножницы и бумагу. — Кому ты это лепишь?
— Мамe, — прошептала я. — Мамe делали уколы...
Он кинул плакат на пол и наступил на него, чтобы сделать стыдливый, приглушённый хруст.
— Люблю тебя? — переспросил он. — Маленькая корова, мама вернётся — и ты ей это покажешь, да?
Я не смогла ответить. Только отодвинулась. Он нагнулся, выхватил ножницы и швырнул в стену — металл глубоко врезался в штукатурку. Я вздрогнула.
— Ты что, глухая? — его голос разнёсся эхом.
Он поднял бутылку. Я почувствовала ненависть и страх. Городское эхо ночи не заглушало то, что я слышала: кровь гудела в ушах, связки спустили сигнал бедствия, но я не могла плакать. Страх заблокировал слёзы.
— Сейчас я тебе покажу, кто здесь — кто истинная любовь, — он бросил бутылку на стол, раздавил её о край, и хруст остался с нами. Я едва успела отскочить, но от стекла порезалось лицо: кровь капала, обжигая губу. Я ревела, но душа молчала.
Он развернулся и ушёл, захлопнув дверь так, что стекло дрожало. Я осталась на полу, окружённая оловянным светом. В ладони держала то, что создавала с любовью, но он это раскрошил. И вместе с бумагой крошились мои надежды.
Мама вернулась через час. Я стояла, опершись лбом об холодильник, крови в луже. Она чуть не упала, когда меня увидела. Я сказала, что упала. Она просто посмотрела на меня — без слов. Затем помогла дойти до ванны, обработала рану, обняла... но я увидела: одновременно с теплом в её глазах отразился ужас. Она боялась. Я тогда поняла: её любовь — наша спасении, но она тоже человек, не всесильна.
Папа умер через две недели. Бутылка и сердце оказались сильнее. Его нашли в кресле, телефон разорван в руках. Я сказала: "Да, это случилось", и молчала. Ни преступления, ни драмы — только холодный факт. Никто не пришёл на похороны, никто почти не говорил. Мама вызвала полицию и сказала, что никогда не жалела, что смеет.
После мы переехали. Новая квартира. Мама устроилась на работу, мы вдвоём. Я больше не вырезала плакатов. Я помню, как в первый раз смогла лечь спать спокойно, без страха, что под конец ночи он вернётся.
Я запомнила не одну ночь — я запомнила всю ночь, когда я стала тем человеком, который способен выживать. Я не стала сильной сразу — просто научилась дышать, когда кажется, что всё кончено. Я научилась молчать, когда хочется плакать. До самой смерти он мечтал избавиться от меня — иногда пугал, что сдаст в интернат, мол, "там тебя хоть перевоспитают". Я боялась, что однажды это и правда произойдёт... Но он умер. И всё изменилось.
Я помню, что такое жить с одним сердцем и двумя глазами, которые видят, когда кажется, что всё разваливается. Иногда ночью я всё ещё просыпаюсь от звука двери — но мама всегда рядом. Она гладит меня по голове и шепчет: "Ты не одна. Я с тобой." И тогда мне кажется: мы обе уже не дети, но это всё ещё наша семья. Да, он мертв. Да, он был жесток. Но исчезнув, он оставил нас в пустоте — и из этой пустоты мы построили новую жизнь. Вместе.