Eclipse of the heart

Ночь после сновидческой встречи с Клаусом не принесла покоя. Вампиризм, помимо прочих преимуществ, даровал и эту — способность обходиться без сна. Но если тело не нуждалось в отдыхе, то сознание уставало. Оно уставало метаться по кругу одних и тех же мыслей, как загнанная лошадь на арене.

Рианна не лежала в кровати. Она сидела за своим письменным столом, при тусклом свете настольной лампы. Перед ней лежал открытый блокнот в темной кожаной обложке. На страницах, испещренных ее быстрым, угловатым почерком, теснились схемы, списки имен, стрелки, связывающие события, и короткие, резкие пометки на полях. Это была попытка навести порядок в хаосе. Хаосе под названием «Мистик-Фоллс, семья, первородные и я».

Она писала, зачеркивала, снова писала.
«1. Лунный камень. Спрятан. Безопасность: 7/10. Альтернативное хранилище?»
«2. Элайджа. Статус: потенциальный союзник. Цель: контроль над Клаусом (не убийство?). Его слабость — семья. Использовать?»
«3. Клаус/Ник. Связь через сны. План: предложить альтернативный вариант ритуала. Условия: Елена жива (человек). Риск: непредсказуемость, ярость, доверие = ноль. Моя мотивация? (Здесь она зачеркнула несколько строк, нацарапав сверху просто: «ЛИЧНОЕ. НЕ АНАЛИЗИРОВАТЬ»).»
«4. Елена. Статус: цель №1 для К. Нестабильна. Склонность к мученичеству. Защита: постоянный присмотр, информационная блокада. НЕ ГОВОРИТЬ о снах, о переговорах с Э.»
«5. Джереми. Статус: союзник. Осведомленность: средняя. Задача: держать в курсе минимума, не втягивать в опасные схемы.»
«6. Сальваторе. Статус: полезные идиоты. Деймон: импульсивен, опасен, но сильный. Стефан: моралист, слабое звено. Контроль через информацию.»
«7. Кэролайн, Бонни...»

Она писала, пока пальцы не онемели от напряжения, а в глазах не начало рябить от строк. План был похож на паутину, где одно неверное движение — и все рухнет. И в центре этой паутины сидела она, пытаясь удержать все нити.

Она дописала последнюю мысль: «Главная проблема: заставить Клауса поверить, что я могу дать ему то, что он хочет, без того, что он считает необходимым. Для этого нужен рычаг давления. Что у меня есть? Знание (сомнительно), связь (ненадежно),...»

Внезапно вибрация телефона на столе заставила ее вздрогнуть. Звонок в четыре утра никогда не сулил ничего хорошего. На экране — «Деймон». Рианна с силой выдохнула, отложив ручку. Она взяла трубку и поднесла к уху, не отрывая взгляда от своих записей.

— Да, Деймон, что случилось? — ее голос прозвучал хрипло, устало, без притворной бодрости.

В трубке послышалось нехарактерно сдержанное, почти серьезное дыхание.
— Вчера вечером Розу укусил оборотень. Рана не заживает.

Информация ударила в сознание с четкостью факта, который она и так знала, но надеялась никогда не применять на практике. Рианна закрыла глаза, свободной рукой потянувшись к вискам.
— Конечно, не заживает, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала горечь. — Потому что укус оборотня смертелен для вампиров. Яд, противосистема, черт знает что... Она медленно умирает, Деймон. Это вопрос времени. Дней. Может, часов.

— Значит, ты ничего не можешь сделать? — в голосе Сальваторе прозвучала редкая нотка чего-то, кроме сарказма. Разочарования? Злости на собственную беспомощность?

Рианна задумалась на секунду. Роза. Та самая Роза, что похитила их, что работала на Элайджу, что боялась Клауса больше смерти. Жалкая, затравленная беглянка, прожившая пятьсот лет в страхе, чтобы в итоге погибнуть от укуса на задворках Мистик-Фоллс. Ирония судьбы была поистине вампирской.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Возможно, нет. Но я могу попытаться замедлить процесс. Облегчить боль. Или... понять, сколько у нее точно времени. Сейчас приеду.

С той стороны линии связи послышалось облегченное, почти неслышное выдыхание.
— Спасибо, ведьмочка.

Он произнес это без привычной язвительности. Почти искренне. Рианна лишь кивнула, будто он мог ее видеть.
— Жди.

Она положила трубку. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — насыщенной срочностью, перебившей круговорот долгосрочных планов. Сиюминутный кризис перетягивал на себя внимание.

Рианна посмотрела на свой блокнот. На всю эту хрупкую, бумажную крепость планов. Она не могла оставить это здесь. Ни Елена, ни тем более любопытствующий Элайджа не должны были этого увидеть. Она положила ладонь на открытую страницу, почувствовав под пальцами шероховатость бумаги. Ее губы беззвучно прошептали короткое, резкое заклинание. Воздух над блокнотом дрогнул, словно в зное, и страницы на мгновение покрылись легким серебристым налетом, который тут же исчез. Теперь любой, кроме нее, кто попытается открыть блокнот, увидел бы лишь пустые, пожелтевшие листы, а при попытке насильно прорвать защиту — получил бы магический отпор, достаточно чувствительный, чтобы отбить охоту.

Она аккуратно закрыла обложку и положила блокнот в верхний ящик тумбочки, задвинув его до конца. Затем встала и начала быстро собираться. Темные джинсы, просторный свитер, кожаная куртка — практично и для скорости, и для возможной борьбы. Она наспех провела расческой по волосам, собрав их в небрежный хвост.

У зеркала она на секунду задержалась. Отражение показывало уставшее лицо с темными кругами под глазами, которые были лишь психосоматическим воспоминанием о бессоннице. Она взяла со стола тюбик алой помады. Она уверенным движением провела помадой по губам, сделала отпечаток на салфетке и бросила тюбик обратно на стол.

Последний взгляд на комнату — на мольберт с перевернутой картиной, на закрытый ящик тумбочки, на окно, за которым еще царила ночь. План по спасению мира от Первородных и самой себя от собственных чувств был отложен. Сейчас нужно было спасать одну старую, напуганную вампиршу от мучительной смерти. Какой-то чертовой ироничный приоритет.

Рианна резко развернулась и выбежала из комнаты, на ходу застегивая куртку. Ее шаги по лестнице были быстрыми и легкими, как и подобает вампиру. В прихожей она схватила ключи от машины. Кризис ждать не будет. А значит, и она — тоже.

***

Дверь пансиона Сальваторе с громким, решительным щелчком захлопнулась за спиной Рианны, отсекая тишину ночных улиц. Внутри пахло старым деревом, дорогим виски и... сладковатым, болезненным запахом гниющей плоти. Запахом укуса оборотня. Воздух был густым от беспокойства.

В гостиной, при тусклом свете нескольких ламп, царила мрачная картина. Деймон стоял у камина, бокал с чем-то темным в руке, но он не пил — просто перекатывал жидкость по стенкам, его взгляд был прикован к дивану. На нем, сгорбившись, сидела Роза. Ее лицо, обычно такое гордое и напряженное, теперь было пепельно-серым от боли и страха. Она прижимала к боку окровавленную, гниющую на глазах тряпку. Ее дыхание было прерывистым, хриплым. Каждый вдох, казалось, давался ей с невероятным трудом.

Рианна, не снимая куртки, прошла через комнату и опустилась в кресло напротив Розы. Ее движение было резким, деловым. Не было времени на церемонии.
— Так, пока я ехала, придумала, как тебе помочь, — заявила она без предисловий, ее голос прозвучал громко в гнетущей тишине.

Голова Розы медленно поднялась. В ее глазах, помутневших от страданий, вспыхнула слабая, дрожащая искра надежды. Последней надежды.
— Как? — прошептала она, и в этом одном слове была вся ее пятисотлетняя воля к жизни, цепляющаяся за соломинку.

Рианна выдохнула, ее взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. Она смотрела не на Розу как на личность, а на Розу как на проблему, которую нужно решить.
— Я — сифон, — сказала она четко, как будто объясняла простой физический закон. — Я могу забирать магическую энергию из предметов или существ. Яд оборотня... это не просто биологический токсин. Это магическое проклятие, вплетенное в плоть. Оно противоречит самой природе вампира, отслаивает ее слой за слоем. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание Розы. — Я думаю, я могу попытаться... высосать его. Не кровь. Конкретно магическую составляющую яда.

— Правда? — выдохнула Роза, и в ее голосе появилось что-то, кроме надежды — почти неверие. Пятьсот лет страха перед оборотнями, абсолютной уверенности в смертельности их укуса, и вот эта девчонка, гибрид-полукровка, говорит, что может это исправить?

— Угу, — коротко кивнула Рианна. Она встала и подошла к дивану, опустившись на колени перед Розой. — Позволишь? Предупреждаю, это может быть... неприятно. Я никогда такого не делала. Буду действовать наощупь.

Роза лишь кивнула, стиснув зубы. Выбора у нее не было. Смерть или рискованная процедура от странной сифонши. Она медленно, с подавленным стоном, отодвинула окровавленную ткань.

Рианна склонилась над раной. Укус на плече Розы был ужасен. Плоть вокруг него почернела и будто плавилась, источая тот самый сладковато-гнилостный запах. От него расходились темные, похожие на корни дерева, прожилки — магические пути яда. Рианна прикрыла глаза на секунду, настраиваясь. Внутри нее зашевелился тот самый голод, но на этот раз она направляла его не на общую силу, а искала конкретный, чужеродный вкус. Вкус звериной магии, дикой, древней и враждебной всему вампирскому.

Она осторожно положила ладонь прямо на края раны. Кожа под ее пальцами была холодной и склизкой, как у трупа. Роза вздрогнула, но не отдернулась.

И тогда Рианна начала. Она не просто поглощала энергию. Она фокусировалась. Ее сознание, как тончайший скальпель, проникло сквозь слои вампирской плоти, отыскивая ядовитую, жгучую нить оборотнего проклятия. Это было похоже на попытку вытащить одну конкретную ядовитую иголку из стога сена, который сам по себе тоже был опасен. Она чувствовала мощь Розы — старую, выносливую. И внутри этой мощи — острый, едкий, живой узел чужой магии, который разъедал все вокруг.

Она подключилась к нему.

Роза вскрикнула — коротко, резко, закусив губу. Это было не похоже на физическую боль. Это было ощущение, будто что-то живое, гадкое и цепкое вырывают из самого центра ее существа. Рианна почувствовала, как в ее собственные пальцы вливается волна чего-то холодного и едкого, как чистейший кислотный лед. Яд. Его магическая сердцевина. Она втягивала его в себя, чувствуя, как он обжигает на пути, как его чуждость взывает к ее внутреннему сифону, пытаясь развернуться и против нее самой. Но ее природа была иной. Она была вампиром, но также и пустотой, способной поглотить и это. Ее собственная сущность, смесь вампиризма и сифонства, действовала как буфер, нейтрализующая агент.

Процесс занял несколько долгих, тянущихся минут. В комнате стояла тишина, нарушаемая только сдавленными стонами Розы и тяжелым дыханием Деймона, наблюдающего за этим с неотрывным, острым интересом. На лбу Рианны выступили капельки пота — психосоматическая реакция на невероятную концентрацию.

Наконец, она почувствовала, что последняя нить ядовитой магии оторвалась и была втянута в нее. Ощущение было странным — как будто она проглотила кусок сухого льда, который теперь медленно таял где-то в глубине, растворяясь в ее собственной, более сложной энергии. Она резко убрала руку, как будто обожглась, и откинулась назад, тяжело дыша.

— Ну как? — выдохнула она, смотря на Розу. — Что чувствуешь?

Роза сидела, широко раскрыв глаза. Она осторожно, словно боясь сглазить, провела рукой по месту укуса. Лицо ее постепенно менялось. Страдание и серая безнадежность отступали, сменяясь изумлением, а затем — потрясением.
— Я... — ее голос был хриплым, но уже не таким слабым. — Боль... острая боль ушла. Осталась только... обычная слабость. И... голод. Сильный голод.

— Как и всегда после травмы, — кивнула Рианна, и в ее тоне прозвучало легкое удовлетворение. Она сама отодвинула остатки ткани и пристально посмотрела на рану.

То, что она увидела, заставило ее внутренне вздохнуть с облегчением. Черные, гнилостные края исчезли. Яд ушел. Осталась глубокая, но уже обычная рваная рана, какая могла бы быть от клыков или когтей. И что важнее — она уже не расползалась. Напротив, края ткани медленно, почти заметно для вампирского глаза, начали стягиваться. Обычная вампирская регенерация снова работала.

— Ну всё, — констатировала Рианна, отползая на корточках и вставая. Ее ноги немного дрожали от напряжения. — Ты здорова. Вернее, будешь здорова. Тебе нужна кровь. Много крови. И отдых. Но оборотний яд выведен. Ты не умрешь.

Роза подняла на нее взгляд. В ее глазах стояли слезы — не от боли, а от невероятного, оглушительного облегчения. Пятьсот лет бегства, и вот она была на краю гибели от случайного укуса... и ее спасло существо, которого она же сама похищала.
— Спасибо, — прошептала она, и это было не просто слово. Это была клятва. Глубинная, немедленная преданность, которая рождается, когда тебе дарят жизнь, которую ты уже похоронила. — Я... я в долгу. Навсегда.

Рианна махнула рукой, делая вид, что это ерунда, но в ее глазах мелькнуло понимание значимости момента.
— Деймон, — резко повернулась она к нему. — Можешь уйти? Мне надо поговорить с Розой наедине.

Деймон, наблюдавший за всей сценой с привычной полуусмешкой, которая теперь казалась немного натянутой, поднял бровь.
— Секреты? После такого шоу?

— И не подслушивай, — продолжила Рианна, не обращая внимания на его тон. — Включи воду в ванной. И сиди там. Или иди пить на кухню. Неважно. Просто уйди.

Он постоял секунду, оценивая ее серьезность, потом пожал плечами, взял свой бокал и с преувеличенной небрежностью направился к лестнице.
— Ладно, ладно. Командующий генерал в действии.

Когда его шаги затихли наверху, а следом донесся звук льющейся воды, Рианна вернула свое внимание к Розе. Теперь ее выражение стало другим — не сосредоточенно-лечащим, а жестким, почти суровым.

— Тебе надо уезжать из города, — сказала она тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало ясно. — И срочно.

Роза, только начавшая приходить в себя, снова насторожилась. Надежда в ее глазах сменилась недоумением и вспышкой прежнего, знакомого страха.
— Что? Почему? — она даже привстала с дивана, но слабость заставила ее снова опуститься. — Ты только что спасла мне жизнь! Я... я могу быть полезна. Я знаю о них много. О Клаусе, об Элайдже...

— Именно поэтому, — перебила ее Рианна. Она села на край дивана рядом с ней, ее голос стал еще тише, интимнее и оттого еще более неумолимым. — Скоро сюда прибудет Клаус.

Имя, произнесенное вслух, подействовало на Розу как удар электрошокера. Ее всего затрясло.
— Нет... это невозможно. Он не знает...

— Он узнает, — холодно парировала Рианна. — Он уже в пути. Или скоро будет. И если Элайджа, по своим причинам, тебя простил или просто счел дело закрытым, — она сделала саркастические кавычки в воздухе, — То это не значит, что простил и Никлаус.

Рианна наклонилась ближе, глядя прямо в глаза потрясенной вампирше.
— Ты предала его. Ты помогла Кэтрин сбежать. Ты пятьсот лет скрывалась от него. Он — не его брат. Он не руководствуется кодексом чести или благородными жестами. Он руководствуется яростью. И обидой. И желанием стереть с лица земли всё, что посмело перечить ему. Ты — живое напоминание о его поражении. О том, что от него сбежали. И что его обманули.

Каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба надежд Розы на спокойную жизнь. Ее лицо исказилось от чистого, животного ужаса, того самого, что гнал ее все эти века. Она металась глазами, словно искала выход в знакомой гостиной, но выхода не было.
— Он... он найдет меня. Всегда находит.

— Именно поэтому ты должна бежать сейчас, — настаивала Рианна. — Пока он еще не здесь. Пока его внимание, возможно, сосредоточено на другом. У тебя есть небольшое окно. Шанс. Используй его.

— Но куда? — прошептала Роза, и в ее голосе звучало отчаяние загнанного зверя. — Он найдет...

— Спрячься так, как пряталась все эти годы, — сказала Рианна, и в ее тоне не было сочувствия, была лишь жесткая практичность. — Смени имя. Смой следы. Исчезни. Не возвращайся в старые убежища. Придумай что-то новое. Ты же мастер побега, Роза. Воспользуйся своим мастерством в последний раз. Но на этот раз — навсегда.

Она помолчала, давая словам проникнуть вглубь.
— Клаус не прощает предательства. Никогда. Его милость — это смерть. Ты хочешь снова оказаться в его власти? После всего, через что прошла?

Роза закрыла глаза, и по ее бледным щекам скатились две слезы. Но когда она открыла их снова, в них был не страх, а решимость. Решимость выжить. Та самая, что вела ее сквозь столетия.
— Я поняла, — сказала она хрипло, но твердо. — Скоро меня не будет в городе. Сегодня же. Как только смогу встать.

Рианна кивнула, удовлетворенная. Она встала.
— Деймон даст тебе крови. Наберешь сил — и в путь. И... — она на секунду заколебалась, — ...постарайся больше не попадаться оборотням. В следующий раз меня может не оказаться рядом.

Роза слабо улыбнулась, горькой, кривой улыбкой.
— Постараюсь. И... еще раз спасибо. За все.

Рианна ничего не ответила. Она лишь кивнула и направилась к выходу, оставляя Розу на диване — спасенную, исцеленную, но снова обреченную на бегство. Она выиграла битву со смертью, но война с прошлым для нее только что вступила в новый, еще более опасный виток. А Рианна, устранив одну непосредственную угрозу и потенциально опасного свидетеля, сделала еще один шаг в своей собственной, невероятно сложной игре. Теперь город будет чуть чище от старых грехов, когда в него приедет новый, куда более грозный игрок. И она должна быть к этому готова.

***

Ночь снаружи была холодной и беззвездной. Воздух после душной, наполненной страданием и магией гостиной казался леденяще чистым. Рианна сделала несколько шагов по гравийной дорожке, направляясь к своей машине, когда сзади раздались быстрые, почти бесшумные шаги.

— Ведьмочка.

Она обернулась. В свете фонаря у входа стоял Деймон. Его обычная маска циничного безразличия дала трещину. В его позе читалась неловкость, а во взгляде — что-то непривычно серьезное.

— Спасибо, — тихо сказал он. Слово прозвучало странно в его устах, почти неестественно, будто он давно не пользовался им в искреннем значении.

Рианна удивленно подняла бровь. Она ожидала сарказма, колкости, может, даже подозрений. Но не этого.
— За что? За то, что не дала твоей старой подруге превратиться в лужу гниющей плоти? — парировала она, но уже без привычной едкости.

Деймон сделал шаг ближе, его руки были засунуты в карманы кожаной куртки.
— Я знаю, что тебе не нравится Роза. Что у вас там было... история с похищением, угрозы. Но ты все равно помогла. Не отвернулась. Спасибо, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала неподдельная, глубокая признательность. Не Деймона-манипулятора, а Деймона, который, несмотря на всю свою броню, умел быть благодарным тем немногим, кто был ему хоть чем-то дорог.

Рианна смотрела на него несколько секунд, изучая его лицо при тусклом свете. Потом ее плечи слегка опустились, а жесткое выражение смягчилось.
— Прекращай, Деймон, — сказала она тише. — Я сделала то, что должна была сделать. Точка. И... она тебе дорога. Я это давно поняла.

Она отвернулась, глядя в темноту улицы, и внезапно ощутила всю тяжесть прошедшего дня и ночи. Тяжесть от разговоров, планов, снов, магии, ответственности. Ей нужно было выдохнуть. И сделать это в одиночестве было бы невыносимо.
— Хочешь выпить? — неожиданно спросила она, обернувшись к нему с натянутой, усталой улыбкой. — Мне сейчас очень нужен собутыльник. Просто... собутыльник.

Деймон снова удивленно моргнул, а затем его губы растянулись в знакомую, чуть кривую усмешку, но на этот раз в ней не было злорадства.
— Все в порядке? — спросил он, его взгляд стал пристальнее, аналитическим.

Рианна горько рассмеялась.
— О, Деймон. Если бы я начала перечислять, что не в порядке, мы простояли бы здесь до утра, а утро для нас, как ни крути, не самое лучшее время. — она вздохнула. — Кое-что расскажу. А что-то — нет. Так честнее?

Он кивнул, понимающе. Он и сам был мастером по сокрытию истинных чувств и мыслей.
— Ну что ж, — сказал он, доставая ключи от машины. — Тогда поехали. Моя тачка быстрее, а главное — в бардачке всегда есть заначка.

Они сели в его синюю Chevrolet Camaro 327. Салон пах кожей, дорогим табаком и едва уловимым ароматом женских духов, который, казалось, въелся в обивку навсегда. Деймон завел двигатель, и низкий рык наполнил тишину. Он не спросил, куда ехать. Просто вырулил на пустынную ночную дорогу, ведущую за город, к смотровой площадке, с которой открывался вид на спящий Мистик-Фоллс.

Пока они ехали, в салоне царило молчание, но оно не было неловким. Оно было общим, уставшим. Рианна прислонилась головой к холодному стеклу, наблюдая, как мелькают огни и проплывают темные силуэты деревьев. Деймон не включал музыку.

Наконец он свернул на грунтовку и остановился на краю обрыва. Внизу, в лощине, тускло светились огни города, похожего на рассыпанную коробку с драгоценностями. Он выключил двигатель, и тишина снова накрыла их, теперь абсолютная, нарушаемая лишь шелестом листьев где-то далеко внизу.

Деймон наклонился, открыл бардачок и достал оттуда почти полную бутылку выдержанного бурбона и два чистых стакана из толстого стекла.
— Ну, — сказал он, наливая добрую порцию в оба стакана и протягивая один Рианне. — Я внимательно слушаю.

Рианна взяла стакан, покрутила его в пальцах, наблюдая, как жидкость золотистым волнами бьется о стенки. Она сделала большой глоток. Огонь растекся по горлу, согревая изнутри, но не давая того настоящего, человеческого угара, который ей был сейчас так нужен. Эффект был скорее психологическим.
— Ох, — выдохнула она, закрыв глаза. — Без стакана бурбона, нет... без бутылки, я и слова не скажу. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — откликнулся Деймон, сделав свой глоток. Он не торопил ее.

Рианна снова посмотрела на город.
— Я вчера говорила с Элайджей, — начала она просто, без предисловий.

Деймон замер с бокалом у губ.
— В самом деле? И как наш дружочек-первородный? Не слишком ли на тебя зол за то, что мы его пригвоздили к стене?

— Не особенно. Мы нашли... общий язык, — сказала Рианна, и в ее голосе прозвучала легкая ирония. — Я предложила ему сделку. Вернее, намекнула, что у нас может быть общий интерес.

— И какой же? — в голосе Деймона появилась опасная нотка.

— Сохранение жизни Елены. Но не через прятанье. А через... изменение правил игры. — Она сделала еще глоток. — Я сказала ему, что убийство — не единственный способ снять проклятие Клауса. Что в колдовстве его матери может быть лазейка.

Деймон медленно поставил стакан на торпедо.
— Ты что, предлагаешь им помочь?

— Я предлагаю им предложить альтернативу, — поправила его Рианна, глядя на него теперь прямо. Ее глаза в темноте салона светились холодным зеленым светом. — Чтобы Клаус перестал видеть в Елене кусок мяса. Чтобы у него исчез главный стимул охотиться за ней. Это самый надежный способ защиты, Деймон. Не вечная оборона. А снятие угрозы.

Он молчал, переваривая. Его мозг работал, просчитывая риски.
— Это безумие, — наконец произнес он. — Ты хочешь иметь дело с Клаусом. Напрямую.

— У меня уже есть с ним дело, — тихо сказала Рианна. Она отвернулась, снова глядя в окно. — Он придет сюда. Рано или поздно. И когда он придет... лучше, если у нас будет что ему предложить, кроме войны. Войну мы, скорее всего, проиграем. У него за плечами тысяча лет и, как я подозреваю, неограниченные ресурсы. А у нас — этот город, несколько вампиров, ведьма и... я.

— И ты, — повторил Деймон, и в его голосе прозвучало странное уважение. Не к ее силе, а к масштабу затеи. — Ты собираешься быть переговорщиком с дьяволом.

— Кто, как не сифон-гибрид, может понять другого гибрида? — горько усмехнулась она. — И да, возможно, это безумие. Но у меня нет другого плана, который гарантировал бы, что Елена доживет до своих двадцати. Твой план — прятаться и драться. Он не работает. Его уже пробовали. Чем это кончилось для Розы и Тревора? Для Кэтрин? Они бежали пятьсот лет. И чем это закончилось?

Деймон ничего не сказал. Он знал, что она права. Бесконечно бежать и прятаться — не вариант. Рано или поздно Клаус настигнет.

— И что теперь? — спросил он, наливая себе еще бурбона.

— Теперь я ищу. Информацию. Лазейку. И жду, — сказала Рианна. — А еще... — она замолчала, запивая бурбоном следующую фразу. — Еще я, кажется, совершила огромную ошибку. Личного характера.

Деймон снова поднял бровь, ожидая продолжения.

— Я... позволила себе увидеть в нем не только монстра, — очень тихо призналась она. Это было даже страшнее, чем рассказывать про планы с Первородными. — И теперь не знаю, что с этим делать.

Деймон смотрел на нее долгим, понимающим взглядом. Он, который сам был мастером по сложным, токсичным и опасным привязанностям.
— А, — протянул он. — Вот оно что. Ну, дорогая, добро пожаловать в клуб. Любить монстров — наша вампирская черта, кажется. — он имел в виду и себя, и Стефана, и их историю с Кэтрин, — Это паршиво. И очень, очень опасно.

— Я знаю, — прошептала Рианна. — Я знаю.

Они сидели в тишине, допивая бурбон, глядя на огни города, который они пытались защитить такими странными, извилистыми и опасными путями. Двое монстров, разделяющих бутылку и тяжкое бремя решений. В этом не было утешения. Но было странное, горькое братство. Понимание, что они оба зашли так далеко, что возвращаться уже некуда. И что впереди только еще большая тьма, в которую им предстоит шагнуть. Надеюсь, не в одиночку.

Деймон слушал, не перебивая. Он не пытался утешить или возразить. Он просто давал ей говорить, изливать ту горечь, которую она, похоже, копила в себе годами, а может, и дольше — с тех пор как проснулась с двойным набором воспоминаний. Его собственный стакан давно опустел, но он не наливал больше, его внимание было полностью приковано к ней.

— И знаешь, что самое смешное? — ее голос, прорвавшись сквозь ладони, прозвучал приглушенно и горько. — То, что я не знаю, будто неравнодушна к нему. И я не понимаю, откуда взялось это чувство. Возможно, потому что мы похожи. Так даже сказал его брат. И, боже! Будто и в самом деле!

Она с силой отняла руки от лица. Ее глаза в полумраке салона блестели от влаги, которую она яростно сдерживала. Она смотрела на Деймона не как на опасного вампира, а как на единственного в эту минуту свидетеля ее краха.
— Ты не похожа на него, Рианна, — сказал Деймон твердо, почти жестко. Его голос не был мягким, в нем звучала неоспоримая констатация факта. — Ты не похожа на него.

— Да ну? Правда? — она фыркнула, и это звучало как рыдание, подавленное яростью. — Он — гибрид, я — гибрид. Его, черт возьми, ненавидели родители, а у меня с ними... у меня с ними черт ногу сломит! Отец боялся и меня, и мою биологическую мать, и решил убить ее. А что если... — ее голос сорвался, — ...что если бы он не умер? И из-за своего страха тоже бы убил меня? Что? Убить свою дочь? Не думаю, что для него это было бы сложно.

Она схватила бутылку с бурбоном, стоявшую между ними, и отпила прямо из горла, долго, жадно, как будто хотела сжечь этим пламенем слова, которые рвались наружу.
— И самое ужасное... — прошептала она, опуская бутылку, — ...что я всегда понимала, что что-то не так. Даже до... до всего этого. До Катерины, до вампиризма. Родители никогда не смотрели на меня с такой любовью, как на Джереми и Елену. Никогда. И возможно, поэтому я так отдалялась от них. Почему не хотела с ними разговаривать! Это была зависть?

Она заломила руки, ее пальцы впились в кожу предплечий, будто она пыталась физически удержать себя от того, чтобы не разлететься на куски.
— Они всегда хвалили Елену. За все. За улыбку, за помощь по дому, за хорошие оценки. Но не меня. Когда я стала черлидершей, отдав этому все силы, преодолев свою скованность... они не сказали, что горды. Или хотя бы... счастливы. Просто кивнули. «Молодец, Ри». А через несколько лет, когда Елена тоже стала черлидершей, они устроили целую вечеринку по этому поводу! С шариками, тортом, гостями! — ее голос поднялся до хриплого шепота, полного давней, детской, невысказанной боли. — И, боже! Как же я завидовала! Я сидела в своей комнате и слушала, как они смеются внизу, и ненавидела себя за то, что не могу просто радоваться за сестру. Что внутри все сжимается в маленький, черный, завистливый комок.

Слезы, наконец, прорвались, потекли по ее щекам, оставляя блестящие дорожки в свете приборной панели. Она не пыталась их вытирать.
— Они никогда не разговаривали со мной. По-настоящему. Никогда не были горды за мою отличную успеваемость в школе. Никогда не говорили, что любят меня... — она сглотнула ком в горле. — Может, поэтому я стала такой сукой? Холодной, закрытой, колючей? Потому что это была единственная броня? Чтобы они не догадались, как мне больно? А потом... потом они умерли. И я осталась с этой болью, с этой злобой на них, и с чувством, что я — ужасный человек, который злится на мертвых родителей. А теперь... теперь я понимаю, что они, может, и правда меня боялись. Чувствовали во мне то, чего я сама не понимала. И эта мысль... она еще больнее.

Она снова поднесла бутылку ко рту, но Деймон мягко, но твердо взял ее за запястье.
— Хватит, — сказал он тихо. — Этим ты ничего не исправишь.

Рианна позволила ему забрать бутылку. Она обхватила себя руками, съежившись в кресле, внезапно показавшись очень молодой и очень потерянной.
— Ты не похожа на него, — повторил Деймон, глядя прямо на нее. — Потому что ты, несмотря на всю свою ярость и колючки, здесь. Пытаешься спасти свою сестру. Даже если для этого придется иметь дело с дьяволом. Ты злишься на родителей, но любишь Джереми и Елену так яростно, что готова ради них на все. Да, у тебя есть темная сторона. Да, ты жестока, когда нужно. Но в тебе нет той... пустоты. Той всепоглощающей ненависти к миру, которая движет им. Твоя боль — она о том, что тебе недодали любви. Его боль — о том, что мир никогда не будет соответствовать его величию. Это разные вещи, Рианна.

Он помолчал, подбирая слова.
— И то, что ты чувствуешь к нему... это не потому что вы похожи. Это потому что ты видишь в нем ту же рану. Только его рана гниет уже тысячу лет и отравила всего. А твоя... твоя еще может зажить. Если ты позволишь.

Рианна смотрела на него, и в ее мокрых глазах читалось недоверие, смешанное с отчаянной потребностью в том, чтобы он говорил правду.
— А что, если он... что если в нем тоже еще что-то может зажить? — тихо, как страшную тайну, выдохнула она.

Деймон вздохнул, долгим, усталым выдохом человека, который слишком много видел.
— Тогда, дорогая, ты затеяла не просто спасение сестры. Ты затеяла миссию по спасению самого дьявола. И это, наверное, самая глупая и самая отважная вещь, которую я когда-либо слышал. — Он снова взял бутылку и отпил сам, уже не предлагая ей. — И если кто-то и может это провернуть, так это ты. Потому что ты, черт возьми, самая упрямая и самая невозможная женщина из всех, кого я встречал.

Он говорил это без улыбки, без сарказма. Как приговор. И в этом приговоре, странным образом, была ее единственная надежда и самый страшный приговор одновременно. Рианна закрыла глаза, позволив тишине и темноте снаружи на время поглотить весь этот хаос внутри. У нее не было ответов. Была только боль, бутылка бурбона, неожиданная откровенность с Деймоном Сальваторе и чудовищная, невероятная задача, которая казалась все более невыполнимой и все более неизбежной с каждой минутой.

***

Машина мягко остановилась у тротуара перед домом Гилбертов. В салоне повисла та самая, знакомая обоим, тягостная тишина, которая наступает после слишком откровенного разговора. Слова, боль, признания — все это теперь висело в воздухе между ними, как тяжелый пар после грозы.

Рианна развязала ремень безопасности, ее движения были медленными, усталыми. Она повернулась к Деймону. В свете уличного фонаря, падавшем через лобовое стекло, его профиль казался резким и неожиданно уязвимым без привычной маски цинизма.
— Спасибо, Деймон, за этот разговор, — сказала она тихо, и в ее голосе не было ни сарказма, ни защиты. Только искренняя, глубокая признательность. В эту ночь он был для нее не Сальваторе, не опасным вампиром, а просто... человеком, который выслушал. Который не осудил.

Он кивнул, не глядя на нее, уставившись куда-то в темноту за пределами машины.
— Не за что, ведьмочка. Иногда даже монстрам нужно выговориться. Или послушать, как это делают другие монстры.

Она уже взялась за ручку двери, но остановилась. Обернулась. В ее глазах мелькнула тень той же боли, что она только что изливала, но теперь это была боль за него. За этого вечно одинокого, вечно ранящего и ранимого человека, застрявшего в безнадежном круге своих чувств.
— Хочешь, дам тебе совет? — спросила она, и ее голос прозвучал не как предложение помощи, а как протягивание руки тому, кто тонет в том же мутном омуте, что и она, только по-своему.

Деймон наконец перевел на нее взгляд. В его глазах читалась усталая настороженность.
— Давай, — сказал он просто, без обычного саркастического флирта.

Рианна глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Она знала, что скажет, ранит его. Возможно, рассердит. Но после всего, что он для нее только что сделал — выслушал, понял, не осудил — она не могла молчать.
— Забудь Елену. И чувства к ней. — Слова выпали резко, как удар ножом, но ее тон был не жестоким, а... жалостливым. — Думаю, стоит сойти с этого пути. С пути любви к двойникам. Ты так не считаешь?

Деймон замер. Все его тело напряглось. Та маска, что на мгновение сползла, мгновенно вернулась на место, но теперь она была сделана из льда и стали.
— Почему ты... — он начал, и в его голосе зазвенела опасная, предупреждающая нота. Он не закончил. Вместо этого выдохнул, пытаясь взять под контроль вспышку ярости и боли. — Может, мы с ней все же будем вместе. Когда-нибудь. Когда весь этот кошмар закончится.

Он говорил это так, будто пытался убедить не ее, а самого себя. Это была старая, избитая пластинка, которую он прокручивал в своей голове годами. Надежда, которая давно превратилась в навязчивую идею. Рианна смотрела на него, и ее сердце сжалось. Она видела это. Видела ту же самую цепляющуюся за призраки отчаянную надежду, что и в себе, только направленную в другую сторону.

Она медленно покачала головой. Ее взгляд был полон нежности и неизбежной горечи.
— Вчера, — тихо начала она, подбирая слова так осторожно, как только могла, — когда Элайджа был в нашем доме... я видела, как она смотрела на него.

Деймон буквально дернулся, как от удара током. Его пальцы сжали руль так, что кожаный чехол затрещал.
— Что? — это был не вопрос, а хриплый выдох, полный неверия и нарастающей ярости.

— Я видела, как она смотрела на него, Деймон, — повторила Рианна, и в ее голосе теперь звучали неподдельные извинения и боль. Боль за него. За ту рану, которую она сейчас наносила. — Это был не страх. Не просто страх. Это было... оцепенение. Гипноз. В его взгляде, в его силе, в этой древней, невозмутимой уверенности... она потерялась. Он для нее — не просто вампир. Он — легенда, воплощенная в плоти. Тайна. Что-то невообразимое. И он смотрел на нее не как на добычу. Он смотрел на нее с... интересом. С тем самым холодным, аналитическим интересом, который для такой девушки, как Елена, полной сострадания и желания всех спасти, может быть опаснее любой страсти.

Она сделала паузу, давая ему переварить ее слова.
— Ты для нее — Деймон. Ты — часть ее мира. Сложная, опасная, болезненная, но часть. А он... он из другого измерения. И этот разрыв, эта бездна между ними... она притягивает. Особенно таких, как Елена. Она всегда ищет, за кем можно тянуться, кого можно спасать или кем можно восхищаться, чувствуя себя маленькой. Ты стал для нее привычным. А он — нет.

Деймон сидел, не двигаясь. Его лицо было каменным, но Рианна видела, как бьется пульс на его шее, как дрожат ресницы. Он боролся. Боролся с правдой, которую, возможно, чувствовал и сам, но отчаянно отрицал.
— Ты врешь, — прошипел он, но в его голосе не было убежденности. Была лишь агония.

— Я бы солгала, если бы промолчала, — мягко ответила она. — После всего, что ты для меня сделал сегодня... я не могу позволить тебе и дальше биться головой о ту же стену. Ты заслуживаешь большего, Деймон. Большего, чем быть вечным запасным вариантом, тенью на стене, в которую она боится признаться даже самой себе. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили не за то, что ты напоминаешь ей о Стефане, или не за то, что ты — опасное приключение. А просто за то, что ты есть.

Она говорила это с такой убежденностью, что даже он не смог отмахнуться. Он закрыл глаза, и его плечи слегка ссутулились под невидимым грузом. В этот момент он выглядел не жестоким вампиром, а просто уставшим, израненным мужчиной, который слишком долго шел по ложному пути.

— Элайджа, — прошептал он имя, и оно прозвучало как проклятие и как признание поражения. — Благородный, древний, правильный Элайджа. Конечно. Идеальный рыцарь для принцессы в беде. Как я мог не догадаться.

— Это не делает его лучше, — быстро сказала Рианна. — Это делает его другой формой яда. Возможно, даже более опасной. Но это факт. И я видела это в ее глазах. Прости.

Он молчал долго. Тишина в машине снова стала густой, но теперь она была другой — опустошенной, пронизанной болью принятия.

Наконец он открыл глаза. В них уже не было ярости. Была пустота. Глубокая, усталая пустота человека, который только что похоронил свою последнюю надежду.
— Ну что ж, — произнес он хрипло. — Похоже, история повторяется. Только на этот раз я даже не Стефан. Я просто... Деймон.

Рианна почувствовала, как комок подступает к ее горлу. Она протянула руку, осторожно коснувшись его плеча.
— Ты — не просто кто-то. Перестань себя этим корить. Да, сейчас больно. Адски больно. Но это конец бега по кругу. Это шанс... посмотреть по сторонам. Найти что-то настоящее. Для себя. Не для Катерины или Елены.

Он не ответил. Просто кивнул, отстраненно, будто уже не здесь.

Рианна поняла, что сказала все, что могла. Дальше ему нужно было быть одному. Со своей болью. Своим прозрением. Она сжала его плечо в последний раз и открыла дверь.
— Еще раз спасибо, Деймон. За все.

Она вышла на холодный ночной воздух. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком. Она стояла на тротуаре, слыша, как завелся двигатель автомобиля. Машина тронулась с места и медленно исчезла в темноте, увозя с собой одного из самых сложных, опасных и, как она теперь понимала, глубоко несчастных людей, которых она знала.

Рианна повернулась и пошла к дому, чувствуя странную смесь облегчения и тяжелой грусти. Она только что, возможно, разрушила чью-то иллюзию. И хотя это было необходимо, от этого не становилось легче. В мире, полном монстров и древних проклятий, иногда самая страшная битва происходила не с клыками и магией, а с неприглядной правдой в собственном сердце. И сегодня они с Деймоном проиграли и выиграли в этой битве одновременно.

Рианна тихо закрыла входную дверь, стараясь не шуметь. Дом был погружен в сонную тишину, нарушаемую лишь тиканьем старых часов в гостиной. Она сбросила куртку на вешалку и уже направилась к лестнице, мечтая о том, чтобы наконец упасть лицом в подушку и хотя бы имитировать сон, когда из полумрака столовой появилась фигура.

Дженна стояла в дверном проеме, закутавшись в клетчатый халат. Ее волосы были растрепаны, а лицо осунулось от недосыпа и привычной, фоновой тревоги, которая стала их постоянной спутницей.
— Рианна, — прошептала она, чтобы не разбудить остальных. — Ты где была? Уже почти рассвет.

Рианна замерла на первой ступеньке, ее рука легла на перила. Вид уставшей, беспокоящейся тети вызвал в ней знакомое чувство вины, смешанное с раздражением. Ей не хотелось объяснений, не хотелось пробиваться сквозь этот слой нормальности, который Дженна отчаянно пыталась сохранить.
— А, были дела с Деймоном, — буркнула она, отводя взгляд. Голос ее звучал хрипло от выпитого бурбона и пережитого напряжения.

Дженна нахмурилась, проницательно глядя на нее. Она знала, что «дела с Деймоном» в их новом мире редко бывали безобидными.
— Вампирские? — спросила она тихо, и в ее голосе прозвучал не страх, а усталая готовность принять любой, даже самый худший ответ.

Рианна вздохнула и потерла виски. Ей было не до подробностей.
— Нет, не в этот раз. Просто... спасли его, вроде как, подружку. Поговорили. Выпили, — она перечислила это односложно, как будто речь шла о походе в кино. Но тяжесть в ее тоне выдавала обратное.

Дженна медленно подошла ближе, ее босые ноги бесшумно скользнули по деревянному полу.
— Его подружку? — она осторожно уточнила, пытаясь понять, не угрожает ли это опять Елене или самой Рианне.

— Да. Старую знакомую. Ей было плохо. Теперь... теперь все в порядке, — Рианна махнула рукой, желая поставить точку. Но Дженна не отступала.

Она посмотрела на племянницу, на ее бледное лицо, на тени под глазами, на ту печать усталости и чего-то более глубокого, что лежало на ее лице.
— Так вы... дружите? Ты и Деймон? — спросила Дженна, и в ее голосе прозвучала неподдельная растерянность. Для нее Деймон Сальваторе все еще был в первую очередь опасным, непредсказуемым существом, связанным с бесконечными проблемами девочек.

Вопрос застал Рианну врасплох. Она сама задавала его себе всего час назад, сидя в его машине. Она смотрела куда-то мимо Дженны, в темный коридор, ища ответ.
— Я... я не знаю, — наконец честно призналась она. Голос ее стал тише, менее защищенным. — Может быть? Иногда кажется, что да. В какие-то моменты. Потом он говорит или делает что-то такое... и понимаешь, что нет. Что это просто временное перемирие. Или взаимовыгодное сотрудничество. — Она пожала плечами, чувствуя всю нелепость и сложность попытки определить их отношения человеческими терминами. — С ним ничего не бывает просто, Дженна. И дружба — не исключение.

Дженна молчала, глядя на нее. В ее взгляде была не осуждение, а та самая тяжелая, взрослая грусть человека, который видит, как дети, которых он любит, запутываются в жизни, слишком сложной для их лет.
— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, Ри, — тихо сказала она. — И чтобы у тебя... были люди. Настоящие. Которые не предадут.

Рианна почувствовала неожиданный укол в груди. Она кивнула, не в силах ничего сказать. Потому что как можно объяснить, что в ее мире понятия «настоящий» и «безопасный» редко совпадают? Что Деймон, при всей его опасности, сегодня был более «настоящим», чем кто-либо еще? Она просто сделала шаг навстречу и, к удивлению обеих, быстро, неловко обняла тетю.

— Не беспокойся, — пробормотала она ей в плечо. — Я справлюсь. И... я тоже хочу, чтобы ты была в безопасности. Поэтому, пожалуйста, просто... верь мне. Хотя бы немного.

Она отстранилась, не давая Дженне возможности ответить, и быстро пошла наверх, оставляя тетю одну в темном холле. Дженна смотрела ей вслед, а потом медленно повернулась и пошла обратно в свою комнату, понимая, что все, что ей остается — это действительно пытаться верить. И надеяться, что этой странной, новой, сильной Рианне хватит мудрости и силы не сгореть в том огне, в который она все глубже погружается. А поговорить по-настоящему, похоже, так и не удастся. Слишком много стен. Слишком много секретов. И слишком много ночи, которая, кажется, никогда не кончится.

***

Тишина в доме Гилбертов после ночной бури чувств была обманчивой. Она не была мирной, она была густой, насыщенной невысказанным, как воздух перед грозой. Рианна провела утро в странном оцепенении, пытаясь переварить всё, что произошло: спасение Розы, исповедь Деймону, его словам, ее собственные слезы. Тело не нуждалось в отдыхе, но душа требовала отдушины. И она нашла ее в единственном, что всегда приносило ей подобие покоя, — в рисовании.

Она сидела в своей комнате на скрипучем табурете перед мольбертом. Занавески были полуприкрыты, пропуская полосы тусклого дневного света, в которых танцевала пыль. В руке она держала угольный карандаш, но работала уже в основном ластиком и растушевкой, смягчая резкие линии, добавляя глубину.

На холсте проступал портрет. Не фотографически точный, а скорее уловленное впечатление, сон, застывший в графите и сангине. Это был он. Клаус. Но не тот, которого можно увидеть при дневном свете — не Первородный гибрид с холодным взглядом и жестокой усмешкой. Это был Клаус ее снов — полупризрак, чьи глаза смотрели с холста с невыносимой смесью тоски, ярости и какой-то бесконечной, одинокой усталости. Он был изображен вполоборота, будто застигнутый в момент размышления, тень падала на половину лица, скрывая одни эмоции и подчеркивая другие. В уголке рта — не усмешка, а скорее гримаса, будто от давней, привычной боли. И в этих глазах... в них была целая вселенная одиночества.

Рианна работала с почти одержимой сосредоточенностью, полностью погрузившись в процесс, в попытку поймать и зафиксировать тот неуловимый образ, что преследовал ее. Она не слышала тихих шагов на лестнице, не уловила скрипа половицы в коридоре. Только когда тень упала на дверной проем, она вздрогнула и резко обернулась, заслоняя картину собой инстинктивным жестом.

В дверях стоял Джереми. Он выглядел более собранным, чем в последние недели, но в его глазах все еще читалась глубокая, взрослая серьезность, которую принесла смерть Анны, вампиризм сестры и все последующие кошмары.

— Привет, — сказал брат, слегка постучав костяшками пальцев по косяку.

Рианна медленно выдохнула, отпуская внезапное напряжение. Она отодвинулась от мольберта, позволяя картине оставаться в поле зрения, но уже не пытаясь ее скрыть.
— Привет, — ответила она, голос ее звучал немного приглушенно от долгого молчания. — Что-то хотел?

Джереми вошел в комнату, оглядываясь. Его взгляд скользнул по разбросанным на полу эскизам, банкам с кистями, тюбикам краски, задержался на перевернутом холсте у стены. Затем он перевел глаза на текущую работу.
— Да так, просто хотел поговорить. Обо всем, — сказал он, делая неопределенный жест рукой. Он подошел ближе, заглянул за ее плечо, и его брови поползли вверх. — О, это кто? — спросил он, указывая подбородком на портрет.

Рианна почувствовала легкий укол паники, но подавила его. Она пожала плечами, стараясь, чтобы движение выглядело максимально небрежным.
— Да так, просто мужчина, — сказала она, отворачиваясь, чтобы стереть с пальцев размазанный уголь.

— «Просто мужчина», — повторил Джереми с легкой усмешкой. Он скрестил руки на груди, внимательно изучая изображение. — Не похож. На «просто». У него... взгляд тяжелый. Как будто он несет на плечах весь мир и ненавидит каждую его песчинку.

Его проницательность застала Рианну врасплох. Она посмотрела на брата, потом на картину. Джереми, с его художественным восприятием и собственной болью, видел то, что было спрятано за техникой.
— Хорошо подмечено, — тихо согласилась она, не в силах отрицать очевидное. — Может, поэтому я его и рисую. Интересный типаж. Сложный.

Джереми кивнул, усевшись на край ее кровати, не сводя глаз с холста.
— Он существует? В реальности? Или это... из твоей головы?

Вопрос повис в воздухе. Рианна задумалась. Как ответить? Сказать правду? Но это потянет за собой шквал других вопросов, страшных объяснений о Первородных, снах и ее собственных запутанных чувствах.
— Существует, — наконец сказала она, выбирая осторожность. — Я о нем... кое-что знаю. Из того, что открылось после... после всего. После того, как мы узнали правду о маме, о папе...

Она сделала паузу, давая понять, что речь о сверхъестественных знаниях, которые пришли к ней вместе с памятью о ее истинной матери-сифоне и ее собственной природе. Это была полуправда, но она работала.
— И он производит такое впечатление? — Джереми присвистнул. — Блин, Ри. Ты всегда рисовала сложных людей. Помнишь свои портреты Дженны, когда она только переехала к нам? Вся в напряжении, но с добрыми глазами. Или папу... — он замолчал, и в комнате повисло неловкое молчание.

Рианна села рядом с ним на кровать, спина ее была к мольберту.
— С папой... это было до того, как я все поняла. Я рисовала то, что хотела видеть. А не то, что было на самом деле, — горько призналась она. — А этот... этот другой. Он знает, кто он. И, кажется, ненавидит себя за это, но при этом ни за что не изменится. Это одновременно пугает и... завораживает.

Джереми внимательно посмотрел на сестру. Он видел тени под ее глазами, новую жесткость в уголках губ, но также и какую-то хрупкость, которую она тщательно скрывала ото всех, включая его.
— С тобой все в порядке, Ри? — спросил он прямо, без предисловий. — В последнее время ты... другая. Не только из-за вампиризма и всех этих сил. Ты как будто постоянно где-то далеко. В своих мыслях. И эти мысли тебя едят изнутри. Я это вижу.

Рианна сжала руки на коленях. Она хотела отмахнуться, сказать «все нормально», но слова не шли. После вчерашней ночи, после откровенности с Деймоном, ложь брату казалась особенно предательской.
— Не в порядке, Джер, — тихо выдохнула она, сдаваясь. — Совсем не в порядке. У меня в голове... настоящий хаос. И чем больше я пытаюсь его упорядочить, тем страшнее становится. Знания, которые у меня есть... они не просто информация. Они как будто тянут за собой обязательства. Страшные обязательства.

— Расскажи, — просто сказал Джереми. — Я может и не пойму всего... с моей-то человеческой перспективы. Но я твой брат. И я слушаю.

И он слушал. Не перебивая, пока Рианна говорила обрывками, кругами, возвращаясь к одним и тем же точкам. Она не говорила о Клаусе по имени, не говорила о снах. Она говорила о страшной ответственности, которая на нее свалилась. О знании будущего, которое открылось ей словно вспышка, — знании о могущественных существах, которые придут, об угрозах для Елены, для города. Она говорила о том, что чувствует себя обязанной действовать, потому что только она знает масштаб надвигающейся бури. Она говорила о том, как боится за Елену, но также и о том, как порой злится на нее за ее невинность, которую та пытается сохранить любой ценой. Она говорила о Деймоне, о странном, болезненном понимании, которое между ними возникло. Она говорила о своей ярости на родителей, о боли от их отвержения, которая теперь, смешавшись с правдой об их смерти, стала еще острее и невыносимее.

— Иногда мне кажется, что я схожу с ума, — призналась она в конце, уставившись в пол. — Что эти знания, эта сила, это чувство чужой судьбы, в которую я вписана... что все это разорвет меня на части. Я пытаюсь быть сильной, строить планы, всех защитить, но внутри просто... хаос и ужас.

Джереми долго молчал, переваривая услышанное. Потом он взял ее руку. Его ладонь была теплой, живой, так непохожей на ее вечный прохладный мрамор.
— Знаешь, что я думаю? — сказал он наконец. — Я думаю, что ты самая сильная из нас троих. Елена... она добрая, она хочет всем помочь, но она живет в черно-белом мире, где есть добро и зло. А ты... ты видишь все оттенки серого. И ты пытаешься в них как-то существовать, не сломавшись, и при этом еще и нас всех в них удержать. Это адски сложно.

Он поднял глаза на портрет.
— И этот парень... он, наверное, из того же мира. Из мира оттенков серого. Только, похоже, он в нем живет так долго, что уже забыл, как выглядит белый. Или черный. И тебе его... жалко? Или ты видишь в нем то, чего сама боишься? Что можешь стать такой же? Застрять в этой серости навсегда?

Рианна вздрогнула. Его слова попали прямо в яблочко. Она кивнула, не в силах говорить.
— И то, и другое, — прошептала она. — И еще... я чувствую, что наши судьбы как-то связаны. Знание, которое у меня есть, говорит об этом. И это ощущение не отпускает.

— Тогда будь осторожна, — серьезно сказал Джереми. — Если он такой, каким ты его нарисовала... он опасен не только физически. Он опасен тем, что может понять тебя слишком хорошо. А когда кто-то понимает твои самые темные уголки... от этого сложно защититься. Я через это проходил с Анной, помнишь?

Он отпустил ее руку и встал, подошел к мольберту.
— Картина получилась сильная. Жуткая, но сильная. Ты стала рисовать по-другому. Раньше в твоих работах было больше... света. Даже в грустных. А сейчас... сейчас в них вся эта тьма, которая вокруг нас. Но она не бесформенная. Ты ее структурируешь. Превращаешь во что-то осмысленное. Может, в этом и есть твой способ не сойти с ума. Превращать страх в искусство.

Рианна смотрела на него, и в ее сердце, таком тяжелом и холодном, растопился маленький уголок. Джереми, ее младший брат, который прошел через зависимость, потерю, столкновение с сверхъестественным, видел ее. По-настоящему видел.
— Спасибо, Джер, — сказала она, и голос ее дрогнул. — За то, что выслушал. И не осудил.

— Да брось, — он махнул рукой, но улыбка его была теплой. — Мы семья. Пусть и сумасшедшая, полная двойников, вампиров, сифонов и бог знает чего еще. Но семья. И мы держимся вместе. Или пытаемся.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.
— И, Ри? Если этот «просто мужчина» появится в реальной жизни... дай знать, ладно? Не вздумай разбираться с ним в одиночку. У тебя теперь есть я. И, как ни странно, Деймон, похоже, тоже на твоей стороне. В своем, Сальваторском стиле. И знание — это хорошо, но даже с ним ты не обязана тащить всё в одиночку.

Рианна слабо улыбнулась, и на этот раз в улыбке было чуть меньше горечи.
— Обещаю.

Джереми вышел, закрыв за собой дверь. Рианна осталась сидеть на кровати, глядя на портрет. Разговор с братом не дал ответов. Но он дал что-то, возможно, более важное — ощущение, что она не одна. Что ее якоря, хоть и шаткие, но все еще здесь: Джереми, Дженна, даже Елена, со всеми их несовершенствами. И что ее тайное знание о будущем можно воспринимать не только как проклятие, но и как инструмент, которым не обязательно пользоваться в полном одиночестве.

Она встала, подошла к холсту. Взгляд нарисованного Клауса теперь казался еще более многогранным. В нем была не только тоска и ярость. В нем была какая-то бесконечная, изматывающая борьба. Борьба с самим собой, с миром, с проклятием, с одиночеством.

«Ты видишь все оттенки серого», — сказал Джереми про нее. Но Клаус, она чувствовала, видел только кроваво-красный и угольно-черный. И, возможно, тусклый, давно забытый отблеск золота где-то в далеком прошлом.

Она взяла в руки тонкую кисть и баночку с разведенной сангиной. Несколько осторожных, почти невесомых мазков в угол глаза, на скулу. Не румянец. Скорее, намек на внутренний жар, на ту страсть, что тлела под слоями льда и цинизма. Жар, который когда-то мог быть творческим, жизнеутверждающим, а теперь обратился лишь в разрушительный огонь.

Она отступила на шаг. Картина ожила еще больше. Теперь в ней был не просто образ, а вызов. И признание. Она рисовала не просто опасного древнего гибрида. Она рисовала свою одержимость. Свои самые  большие страхи и, возможно, свое самое страстное любопытство. Любопытство существа, которое знает сюжет, но не знает, как изменит его своим присутствием, и боится, и жаждет этого изменения одновременно.

Солнце за окном скрылось за облаками. Комната погрузилась в полумрак. Рианна не включила свет. Она стояла в темноте перед картиной, и ее вампирские глаза прекрасно различали каждую линию, каждый оттенок. И ей казалось, что глаза с холста смотрели прямо в нее, видя не Рианну Гилберт и не Катю, а того единственного свидетеля, который знал его историю еще до ее начала. Кто видел не просто монстра, а трагедию, растянутую на тысячелетие.

Это было одновременно пугающе и невыносимо соблазнительно. Потому что в мире, где все либо боялись ее, либо возлагали на нее непосильные надежды, такой взгляд — взгляд на равных, взгляд того, кто тоже несет бремя изначального знания о самом себе — был самой редкой и опасной вещью на свете.

Внизу хлопнула входная дверь — Елена вернулась с занятий или от Бонни. Послышался ее голос, что-то говорящий Дженне. Звуки обычной, дневной, человеческой жизни.

Рианна накрыла картину темной тканью. Не потому что боялась, что ее увидят. А потому что этот безмолвный диалог, этот момент абсолютного понимания между ней и изображением был слишком интимным, слишком хрупким, чтобы выносить его на свет обыденности.

Она была Рианной Гилберт, сифоном и вампиром, еретиком, хранительницей опасного знания. Она носила в себе магию яда оборотня и память о другой жизни, которую тщательно скрывала. У нее были планы по спасению мира и непозволительные чувства к дьяволу, чье появление было предопределено.

Но в этой темной комнате, под тканью, скрывающей лицо ее самой опасной тайны и самой страстной одержимости, она была просто девушкой с углем и краской в руках, пытающейся понять невыразимое. И, возможно, как верно заметил Джереми, именно это — превращение хаоса в форму, ужаса в искусство — и было единственным, что пока удерживало ее от того, чтобы окончательно потерять себя в грядущей буре, которую только она одна могла предвидеть во всех ее ужасающих подробностях.

***

Рианна спустилась вниз лишь спустя несколько часов, когда вечерние тени уже начали сгущаться в углах дома. На ней была обычная голубая рубашка на несколько размеров больше, мягкие штаны, а на голове торчал неряшливый пучок, из которого выбивались пряди. Она чувствовала себя опустошенной после разговора с Джереми и той странной, медитативной работы над портретом. Ей хотелось хоть намека на нормальность. На простую, бытовую рутину, которая когда-то казалась такой скучной, а теперь была недостижимой роскошью.

Из кухни доносились приглушенные голоса, звон посуды и аппетитный запах чего-то тушеного, с травами. Рианна остановилась в дверном проеме, наблюдая за сценой. Дженна, засучив рукава, помешивала что-то в большой кастрюле, а Елена нарезала овощи на разделочной доске. Свет над столом был теплым, уютным. Картинка была такой домашней, такой правильной, что на мгновение у Рианны сжалось сердце от ностальгии по чему-то, чего, возможно, никогда и не было по-настоящему.

— Что делаете? — спросила она, и ее голос прозвучал чуть хрипло от долгого молчания.

Дженна обернулась, и на ее лице на мгновение мелькнуло облегчение при виде племянницы.
— Тушеную курицу с розмарином. Поможешь? — она кивнула в сторону неочищенной моркови.

Рианна неуверенно переступила с ноги на ногу, глядя на кухонную гарнитуру, которая уже успела пострадать от ее не всегда контролируемой силы.
— Ты уверена, что мне стоит подходить к кухонной гарнитуре? — скептически спросила она.

Елена подняла на нее взгляд, и в ее глазах Рианна прочла смесь усталости и чего-то еще — может, сожаления.
— Тогда просто стой рядом, — мягко сказала Елена. — Побудь с нами. Расскажи, как твой день. Картина продвигается?

Рианна хотела отшутиться, но в этот момент тяжелые, уверенные шаги в прихожей заставили всех троих замереть. Дженна напряглась, Елена застыла с ножом в руке, а Рианна почувствовала, как по ее спине пробежал холодок предчувствия.

На пороге кухни появился Джон Гилберт. Он был в своей привычной походной куртке, лицо его казалось еще более изборожденным морщинами и скрытым напряжением, чем обычно. Он скинул куртку на спинку стула, как будто был здесь своим человеком.

Тишина, повисшая в воздухе, стала ледяной.

— А он какого черта тут забыл? — первая взорвалась Рианна. Ее голос, только что тихий и хриплый, зазвенел холодной сталью. Она злобно посмотрела на Джона, и ее руки непроизвольно сжались в кулаки.

Джон встретил ее взгляд без колебаний, но в его глазах читалась привычная тяжесть.
— Я отец Елены, — произнес он ровно, как будто зачитывал неопровержимый факт. — А как известно, ей грозит опасность от Клауса. Я здесь, чтобы защитить ее.

— Я сама защищу свою сестру! — парировала Рианна, делая шаг вперед. Она не кричала, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Где ты был в последние 17 лет? Почему-то я не замечала твоих отцовских чувств к ней, пока в городе не начали умирать люди и пока она не стала целью первородного вампира. Удобно, да? Появляться только тогда, когда нужен героический жест.

Она стояла, упершись руками в бока, ее поза была вызывающей, агрессивной, но Дженна, наблюдающая со стороны, видела в этом что-то другое — почти детскую, яростную ревность и боль. Боль девочки, чей собственный отец предпочел убить ее мать из страха, а потом делал вид, что ее не существует.

Джон вздохнул, устало прошелся рукой по лицу.
— Так было нужно, Рианна. Чтобы обезопасить ее.

— О, да! — фыркнула Рианна, и в ее смехе не было ничего веселого. — «Так было нужно». Удобная отмазка для любого подлеца. Также, наверное, «было нужно» скрывать то, что мой отец убил мою мать? — ее голос упал до опасного, холодного шепота. В воздухе, казалось, запахло озоном перед грозой. Елена побледнела, а Дженна инстинктивно прижала ладонь к горлу.

Джон закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами.
— Мы уже говорили об этом.

— Это не значит, что я поняла тебя и простила, — отрезала Рианна. Ее зеленые глаза горели ледяным пламенем. — Что уж говорить о нем. Ты покрывал убийцу. Ты знал правду и молчал. Ты позволил нам жить в доме с человеком, который способен на такое. Так что не говори мне о необходимости. Ты просто трус, Джон. Трус, который прятался за благородными намерениями.

Джон отвернулся от ее взгляда, и в этом жесте было что-то окончательно сломленное. Он молча подошел к кофейной машине, начал готовить себе кофе, его движения были механическими, будто он пытался сосредоточиться на простом действии, чтобы не взорваться в ответ.

Но Рианна не собиралась останавливаться. Яд, который копился в ней годами — и как Рианны, отвергнутой дочери, и как Кати, сбежавшей от одной боли в другую, — рвался наружу.
— А ты, кстати, случайно не хочешь меня убить? — спросила она сладким, ядовитым тоном, облокотившись о дверной косяк. — Я все же вампир. А ты, как известно, охотник на вампиров. Член совета. Верный пёс, который чистит город от нечисти. Я подхожу под твои критерии? Или для тебя сделают исключение? Потому что я — семья? Хотя... какая же я семья? Я — ошибка. Плод жуткой связи, которую все хотели забыть.

— Рианна... — выдохнул Джон, не оборачиваясь. В его голосе прозвучала не злость, а глубокая, беспомощная усталость.

— Что? — она развела руками с преувеличенным недоумением. — Не удивлюсь, если у тебя за пазухой деревянный кол и вербена во флакончике. На всякий случай. Вдруг еретик выйдет из-под контроля? Вдруг напомнит о том, что все мы, Гилберты, — лицемеры и трусы, готовые ради своих идеалов убивать даже тех, кого должны были защищать?

Это было уже слишком. Елена резко положила нож на стол с громким стуком.
— Рианна, хватит! — в ее голосе прозвучали слезы. — Хватит, пожалуйста!

— Нет, не хватит! — Рианна повернулась к сестре, и в этот момент вся ее броня дала трещину. Из-за злости и сарказма проглянула настоящая, сырая боль. — Ты хочешь, чтобы я молчала? Чтобы я приняла его здесь, как долгожданного героя? Он бросил тебя, Елена! Он оставил тебя с людьми, которые оказались... которые оказались не теми, кем ты их считала! И теперь, когда появилась реальная опасность, он приходит играть в папочку? А если бы не было Клауса? Он бы появился? Нет!

— Он мой отец! — крикнула Елена, и по ее щекам потекли слезы. — И да, он совершал ошибки! Ужасные ошибки! Мы все их совершаем! Но он здесь сейчас! Он пытается!

— Пытается? — Рианна горько рассмеялась. — Он пытается искупить свою вину перед тобой, используя тебя же как оправдание. А передо мной? Перед моей матерью? Перед Джереми? Он не пытается. Он просто нашел новую миссию. И я не позволю ему использовать нашу семью, наш дом, как полигон для своих искуплений!

Дженна, которая все это время молчала, наконец нашла голос. Он дрожал, но звучал твердо.
— Рианна. Джон. Остановитесь. Остановитесь, ради всего святого, — она обвела взглядом их всех — рыдающую Елену, сгорбленного Джона, пылающую ненавистью Рианну. — Этот дом... он должен быть убежищем. Хоть каким-то. А вы превращаете его в поле боя. Мы все в опасности. Нам нужно быть вместе, а не разрывать друг друга на части из-за прошлого, которое уже не изменить!

— Прошлое, которое не изменить, определяет настоящее, Дженна, — тихо сказала Рианна, но пыл ее, казалось, немного угас, сменившись ледяной, беспросветной пустотой. — И я не буду делать вид, что его нет. И не буду позволять ему ходить по этому дому, как ни в чем не бывало. Он не заслужил этого права.

Джон наконец обернулся. Его кофе стоял нетронутым. Он посмотрел не на Рианну, а на Елену, на ее заплаканное лицо.
— Она права, — хрипло произнес он. — Не в том, что я не заслуживаю. Но в том, что мое присутствие... ранит. И вносит раздор там, где его быть не должно. — Он вздохнул, и казалось, этот вздох вышел из самых глубин его существа. — Я не уйду из города. Клаус — реальная угроза. Но я... я не буду приходить сюда без крайней необходимости. Ты права, Рианна. Я потерял право называть этот дом своим много лет назад.

Елена хотела что-то сказать, запротестовать, но Джон поднял руку, останавливая ее.
— Нет, Елена. Она защищает тебя. По-своему. Жестко, жестоко, но... по-своему правильно. И она имеет на это право больше, чем я. — Он посмотрел на Рианну, и в его взгляде не было уже ни злости, ни оправданий. Была только тяжелая, неприкрашенная правда. — Кола и вербены у меня нет, Рианна. Но если я когда-нибудь стану для тебя угрозой... ты знаешь, что делать. Ты сильнее меня. Во всех смыслах.

С этими словами он взял свою куртку и медленно направился к выходу. Его фигура в дверном проеме казалась вдруг ссутулившейся и постаревшей.

Рианна стояла, не двигаясь, кулаки все еще сжаты, но внутри все было пусто и холодно. Она добилась своего. Она выгнала его. Защитила свою территорию, свою семью от того, кого считала предателем. Но почему же эта победа отдавала такой горечью? Почему вид плачущей Елены вызывал в ней не праведное удовлетворение, а стыд?

Дверь за Джоном тихо закрылась. В кухне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Елены. Запах тушеной курицы, такой аппетитный минуту назад, теперь казался приторным и чужим.

Дженна первой пришла в себя. Она подошла к Елене, обняла ее за плечи.
— Все хорошо, Лена. Все будет хорошо, — шептала она, но ее глаза были полны растерянности и боли.

Рианна почувствовала, как комок подступает к горлу. Она хотела сказать что-то Елене. Извиниться? Объясниться? Но слова застревали. Вместо этого она пробормотала:
— Я... я пойду проверю, все ли в порядке с защитными символами вокруг дома.

Это была отговорка, и все это понимали. Но никто не стал ее останавливать. Рианна развернулась и почти выбежала из кухни, вверх по лестнице, в свою комнату, единственное место, где она сейчас могла быть одна.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В ушах еще стоял ее собственный ядовитый голос, слова, которые резали, как стекло. Она была права. Боже, как же она была права в каждом обвинении! Но от этого не становилось легче. Потому что за каждым ее словом стояла не только правда о Джоне, но и ее собственная, неизлечимая боль. Боль девочки, которую недолюбили. Которая всегда была второй, а может и третьей. Которая видела, как ее сестру обнимают, хвалят, празднуют, а она стоит в стороне, сжимая в кулаке свою зависть и злость, как позорный секрет.

«Ты превращаешь страх в искусство», — сказал Джереми. Но как превратить в искусство эту черную, липкую ярость, которая поднималась из самой глубины, смешиваясь с горем Рианны и обидой Кати? Как нарисовать портрет собственной души, разорванной между двумя жизнями, двумя трагедиями?

Она подошла к мольберту, но не сдернула ткань с портрета Клауса. Вместо этого она опустилась на пол, обхватив колени руками, и прижалась лбом к холодному дереву мольберта.

Внизу, на кухне, Дженна утешала Елену. Джон ушел. Джереми, наверное, был в своей комнате, в наушниках, пытаясь заглушить крики. А она сидела здесь, в своей крепости-одиночке, полная силы, способная вытягивать яд, противостоять первородным, строить хитроумные планы, и при этом совершенно беспомощная перед простой человеческой болью — как своей, так и чужой.

Она выиграла битву. Но война за этот дом, за эту семью, за свое место в ней, казалось, только началась. И самым страшным врагом в этой войне была она сама.

***

Рианна лежала на кровати, уставившись в потолок. После взрыва с Джоном в доме воцарилась гнетущая, хрупкая тишина. Елена заперлась в своей комнате, Дженна пыталась наладить быт, будто отчаянное мытье посуды могло смыть весь тот яд, что пролился на кухне. Сама Рианна чувствовала себя опустошенной. Ее праведный гнев испарился, оставив после себя лишь стыд и усталость. Она мысленно прокручивала сцены, пыталась найти хоть каплю преувеличения в своих словах, но не находила. Все было правдой. Горькой, неудобной, режущей правдой. И от этого было еще хуже.

Ее взгляд блуждал по трещинке на потолке, когда внезапно зазвонил телефон. Вибрация заставила ее вздрогнуть. На экране — «Стефан». Не Деймон с его сарказмом, а именно Стефан, чьи звонки почти всегда означали кризис.

Она взяла трубку.
— Да, Стефан, что случилось? — ее голос прозвучал глухо, лишенным эмоций.

Голос в трубке был сдавленным, полным тревоги.
— Кэролайн похитили.

Слова обрушились на Рианну как удар обухом по голове. Ледяная волна прокатилась по ее спине, сменившись мгновенным приступом панического ужаса и... стыда. Какого черта? Как она могла забыть? В хаосе своих планов, Первородных, картин и семейных драм она совершенно вытеснила из памяти ключевой момент: Кэролайн и оборотни. Она была так занята подготовкой к приходу Клауса, что упустила опасность, которая уже бродила по лесам Мистик-Фоллс.

— Кто? — прошипела она, уже вскакивая с кровати. Ее пальцы впились в корпус телефона так, что пластмасса затрещала.

— Волки, — коротко бросил Стефан.

Адреналин, острый и ясный, вытеснил всю предыдущую апатию. Мозг заработал с бешеной скоростью. Нужно было найти Джулс. Она была ключом. Убивать ее было нельзя. И саму Кэролайн нужно было спасти до того, как те решат, что она больше не нужна в качестве рычага давления.

— Куда идти? — отрывисто спросила Рианна, на ходу стягивая с себя мягкие штаны и натягивая черные джинсы.

— К водопадам. Старая лесопилка, — сказал Стефан. — Мы с Деймоном уже в пути.

— Поняла, — бросила Рианна и отключилась, даже не попрощавшись.

Она не стала спускаться вниз и что-то объяснять. Вместо этого она распахнула окно своей спальни. Ночной воздух хлынул в комнату, прохладный и влажный. Без единой мысли, на чистом инстинкте и ярости на саму себя за свою забывчивость, она шагнула на подоконник и прыгнула в темноту.

Приземление было мягким, бесшумным, как у кошки. И затем она помчалась. Лес по краю города превратился в размытую полосу темно-зеленого и черного. Ветви хлестали ее по лицу, но она не чувствовала боли, только жгучую необходимость добраться быстрее. Она должна была исправить свою ошибку. Она не могла позволить Кэролайн пострадать из-за ее провала в памяти.

Она примчалась к поляне у старых развалин лесопилки первой. Запах волка, дикий, мускусный, терпкий, бил в нос, смешиваясь со страхом, кровью и... слабым, но узнаваемым ароматом духов Кэролайн. Сердце сжалось.

Через мгновение рядом с ней материализовались два силуэта. Деймон и Стефан. Деймон выглядел собранным и холодно-яростным. Стефан был бледен, его глаза метались, выискивая следы.

— Чего ждем-то? — выдохнула Рианна, ее голос звучал низко, почти как рычание. В нем не было ни страха, ни сомнений, только чистая, неотфильтрованная решимость. — Убьем блохастых.

Деймон бросил на нее быстрый оценивающий взгляд — взгляд на окровавленную перчатку, которую только что достали из ящика. Он кивнул.
— План?

— У меня есть план, — сказала Рианна. — Главное — найти Джулс. Ее не трогать. Остальных — как хотите.

Она не стала ждать ответа. Нюх привел ее к группе трейлеров, спрятанных лесу. И там она увидела ее. Джулс, высокая девушка с враждебным взглядом, стояла на страже, ее поза говорила о готовности к бою. Увидев Рианну, она оскалилась, и в ее глазах вспыхнуло желтое свечение.

Рианна не стала вступать в прелюдии. У нее не было на это времени. Пока Джулс готовилась к прыжку или крику, Рианна резким, отточенным движением подняла руку. Ее губы беззвучно прошептали короткое, резкое заклинание, которое она подобрала в глубинах памяти. Заклинание не убийства, а мгновенного, мощного усыпления, сконцентрированного как энергетический удар.

Воздух между ними дрогнул. Джулс, только начавшая трансформацию, вдруг замерла, глаза закатились, и она рухнула на землю как подкошенная, без единого звука.

— Спи, красавица, — пробормотала Рианна, подбегая к ней. — Ты мне еще нужна. — Она схватила бесчувственное тело за куртку и с силой, которую давал вампиризм, отшвырнула его в густой папоротник в стороне от тропы, подальше от основного побоища. Там она, по крайней мере, не будет раздавлена в драке.

Именно в этот момент из-за деревьев, из трейлеров, из самой тьмы начали появляться они. Оборотни в человеческом обличье. Их было человек тринадцать. Запах злобы и защиты своей стаи витал в воздухе.

Рианна улыбнулась. Это не была радостная или счастливая улыбка. Это был оскал хищника, который наконец-то может выпустить пар. Всю свою ярость — на Джона, на себя, на эту проклятую ситуацию, на несправедливость судьбы — она обратила на них.

Первый, крупный мужчина с татуировками, бросился на нее с дубинкой, обвитой колючей проволокой. Рианна не стала уворачиваться. Она поймала дубинку на лету, ощущая, как проволока впивается в ее ладонь, но боль была лишь далеким эхом. Ее другая рука вцепилась ему в шею, пальцы как стальные когти впились в плоть. Она почувствовала под ними бурлящую, дикую энергию оборотня — другую, чем у вампира, более грубую, животную. И в тот же миг ее сифонский инстинкт проснулся.

Она не просто пила кровь. Она впивалась в самую его суть, в магическую искру, что делала его оборотнем. Это было похоже на глоток чистейшего, неразбавленного адреналина, смешанного со вкусом пыли, крови и лунного света. Мужчина забился в агонии, его тело начало бесконтрольно дергаться, когти и клыки попытались прорезаться, но она держала его в железной хватке. Выпив достаточно, чтобы ослабить его до полусмерти, она резким, четким движением свернула ему голову. Хруст костей прозвучал громко в ночи.

Еще двое уже бежали к ней с разных сторон. На того, что был справа, она даже не посмотрела. Просто вытянула руку в его сторону, сконцентрировалась на его жизненной силе, на биении сердца в его груди, и сжала пальцы в воздухе.

— Delfan eoten cor, — прошептала она, и слова повисли в воздухе ледяными сосульками.

У мужчины дико расширились глаза. Он схватился за грудь, из горла вырвался хриплый, недоуменный звук, и он рухнул замертво, сердце разорвано изнутри магическим давлением. Второй в это время уже был в прыжке. Рианна встретила его, ловко уклонившись от когтистой лапы, и вонзила свою руку ему прямо в грудь. Плоть и ребра поддались с влажным хрустом. Она нащупала горячий, пульсирующий комок и вырвала его одним движением. Сердце еще несколько раз дернулось у нее в ладони. Она поднесла его ко рту, откусила кусок мяса и тут же с отвращением выплюнула.

— Фу, блохастые, — буркнула она, швырнув окровавленный орган в сторону.

Краем глаза она видела, как Сальваторе вели свою собственную войну. Деймон дрался с изящной, смертоносной жестокостью, ломая конечности, вырывая глотки. Стефан был более сдержан, но не менее эффективен, его движения были быстрыми и точными. Шум борьбы, рычание, крики боли наполняли лес.

Вдалеке она заметила Тайлера Локвуда. Он стоял, прижавшись к дереву, его лицо было искажено шоком и ужасом. Он смотрел не на драку, а в сторону одного из трейлеров. Рианна поняла — Кэролайн там. Парень, набравшись смелости, рванул к трейлеру, чтобы освободить ее.

Рианна повернула голову на новый шорох. Еще один оборотень, помоложе, с безумными глазами, бросился на нее, видимо, надеясь застать врасплох. Она кровожадно улыбнулась. Вместо того чтобы отступить, она сама рванула навстречу, развив такую скорость, что стала размытым пятном. Ее руки обхватили его голову. Резкий поворот на 180 градусов — и хруст. Она оторвала голову от тела почти без усилия. Задержав ее в руке на секунду, она метнула ее, как мяч, в другого оборотня, приближавшегося к Стефану. Голова ударила того в грудь, сбив с толку.

— Поиграем в волейбол? — пропела Рианна истеричным, звонким голосом, в котором уже слышались отзвуки того самого безумия, которого она так боялась в Клаусе.

Оборотень, в которого попала голова, отшатнулся, ошеломленный. Этого было достаточно. Рианна подняла руку, сосредоточившись на его нервной системе, на центрах боли в его мозгу.
— Asinta Mulaf Hinto, — прошептала она, и ее голос прозвучал как холодное лезвие.

Оборотень вдруг замер. Его глаза округлились от непонимания, а затем в них вспыхнул немой, абсолютный ужас. Он начал кричать, беззвучно, лишь открывая рот, потом забился на земле, словно пытаясь сбить с себя невидимое пламя. Ему казалось, что он горит заживо, что каждый нерв пылает агонией. Пока он был парализован галлюцинацией боли, Рианна спокойно подошла и, уже без всякой магии, просто рукой разорвала ему грудь и вытащила сердце. Крик оборвался.

Последний из видимых противников, крупный седовласый мужчина, попытался бежать. Рианна даже не стала его догонять. Она указала на него пальцем.
— Fes Matos Insendia.

Воздух вокруг мужчины вдруг заколебался от жара. С его одежды, с волос, с кожи вырвались языки настоящего, раскаленного пламени. Он остановился как вкопанный, издав нечеловеческий вопль, и рухнул, катаясь по земле, пытаясь потушить огонь, который пожирал его изнутри. Визг был ужасающим, плоть трескалась, запах горелого мяса смешался с лесными ароматами.

Рианна обернулась, окидывая взглядом поляну. Тела. Кровь на траве. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени и предсмертными хрипами того, кто горел. Стефан и Деймон стояли, тоже заляпанные кровью, смотря на нее с немым, сложным выражением. В глазах Стефана читался ужас. В глазах Деймона — ледяное одобрение и, возможно, легкая опаска.

— Вот и славно, — сказала Рианна, и ее голос прозвучал странно спокойно в этой бойне. Но мужчина все еще горел и кричал, его мучения затягивались. — Надоел орать, — буркнула она раздраженно. Взмах руки — и пламя исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив только обугленный, дымящийся труп. Она подошла и, уже почти машинально, свернула ему голову, чтобы удостовериться.

В этот момент дверь трейлера распахнулась. Оттуда вышли Тайлер и Кэролайн. Тайлер почти нес ее, она была бледна как полотно, на лбу у нее запекалась кровь от раны, а рука прижимала бок, где темнело пятно на светлой кофте. Но она была на ногах. Жива.

Рианна облегченно выдохнула, и вдруг вся ярость покинула ее, оставив после странную, дрожащую пустоту. Она сделала шаг к ним, но в этот момент из теней деревьев на край поляны вышел он.

Элайджа Майклсон.

Он был безупречен в своем темном костюме, без единого пятнышка. Его спокойный, аналитический взгляд скользнул по полю бойни, по окровавленным Сальваторе, по обугленному телу, по Рианне, стоящей в центре этого хаоса, вся в крови с головы до ног, с диким блеском в еще не остывших глазах. Его взгляд на секунду задержался на ней, и в нем мелькнуло что-то — не осуждение, не одобрение, а глубокая, бездонная оценка. Как знаток, рассматривающий неожиданно прекрасное и ужасное произведение искусства.

— Видимо, я тут не нужен, — произнес он своим ровным, бархатным голосом, в котором, однако, можно было уловить легкую, почти неуловимую ноту... уважения? — Обстоятельства, кажется, полностью под контролем.

И, не дожидаясь ответа, он так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте леса, оставив после себя лишь чувство неловкости и осознание, что за всем этим кто-то наблюдал.

Рианна на мгновение забыла о нем. Она подбежала к Кэролайн, ее руки дрожали, когда она осторожно взяла подругу за лицо, осматривая рану на лбу.
— Ты как? Все хорошо? Ничего не болит? Говори! — ее голос сорвался, в нем прозвучала настоящая, неприкрытая паника.

Кэролайн моргнула, с трудом фокусируя взгляд на Рианне. Увидев ее состояние, она слабо улыбнулась.
— Я в порядке... просто голова гудит. А ты? Ри, ты вся в крови...

— Это не моя кровь, — быстро, почти автоматически ответила Рианна, отводя взгляд. Теперь, когда опасность миновала, она начинала осознавать, как выглядит. Как пахнет. Что она только что сделала. Она обернулась к братьям Сальваторе, которые перебрасывались тихими репликами, осматривая тела. — Эй, мальчики! Спасибо. Мы дальше сами. Разберитесь тут... с этим. — Она мотнула головой в сторону поляны.

Деймон кивнул, его взгляд был все так же непроницаемым.
— Не проблема, ведьмочка. Отличная работа. Эффектно.

Стефан ничего не сказал, лишь смотрел на нее, и в его взгляде была пропасть между тем, кем она была раньше, и тем, кто только что крушил и жег.

Рианна проигнорировала это. Она взяла Кэролайн за руку, осторожно, стараясь не сжать слишком сильно.
— Пошли отсюда. Устроим ночевку у тебя, ладно? — спросила она, уже обращаясь к Кэролайн.

Та кивнула, цепляясь за ее руку как за якорь.
— Да... да, конечно. Устроим ночевку. Как в старые времена. Только... — она оглядела окровавленную Рианну, — ...тебе нужно в душ. Срочно.

Рианна горько усмехнулась.
— Не против побежать? Не думаю, что люди поймут, если увидят меня всю в крови по дороге домой. Да и тебе, наверное, полезно будет размяться.

— Да, конечно, — сказала Кэролайн, делая неуверенный шаг. Она все еще была слаба, но вампирская выносливость уже начинала брать свое. Рана на голове медленно затягивалась.

Рианна обняла ее за плечи, поддерживая, и они медленно пошли прочь от поляны смерти, оставляя за спиной Сальваторе и молчаливый, кровавый урожай. Лес поглощал их, и скоро только запах крови и гари напоминал о том, что здесь произошло.

Бежали они не на вампирской скорости, а просто быстро шли, почти бегом. Холодный ночной воздух обдувал разгоряченные лица. Рианна чувствовала, как кровь на ее коже начинает засыхать и стягиваться. Она чувствовала каждую каплю чужой жизни на себе, и это вызывало тошноту. Но больше всего ее мучил взгляд Элайджи. Этот взгляд, который видел не просто резню. Он видел ее. Ее ярость. Ее магию. Ее потерю контроля. И он не осудил. Он просто... принял к сведению.

— Ри, — тихо сказала Кэролайн, прерывая ее мысли. — Спасибо. Что пришла.

— Я всегда приду, — хрипло ответила Рианна, и это была единственная правда, в которой она не сомневалась в этот вечер. — Всегда. Прости, что не сразу... что задержалась.

Они вышли на окраину города, к дому Форбс. Рианна помогла Кэролайн подняться по лестнице, почти внесла ее внутрь. В прихожей зажгли свет, и Кэролайн впервые при ярком освещении увидела Рианну.

— Боже мой, — прошептала она, замирая. Рианна была похожа на выходца из бойни. Темная одежда пропитана темным, липким, ее лицо и руки в брызгах и подтеках, волосы спутаны и тоже в крови. — Ты... ты уверена, что с тобой все в порядке?

Рианна посмотрела на свои руки, сжала и разжала кулаки.
— Физически — да. Остальное... не знаю. Иди, прими душ. Я тут подожду. Потом поменяемся.

Пока Кэролайн была в ванной, Рианна стояла посреди гостиной, не решаясь присесть на светлый диван. Она смотрела в окно на темную улицу, но видела не ее, а горящего оборотня. Слышала не тишину дома, а его крики. Она подняла руки перед лицом. Эти руки только что вырывали сердца, крушили кости, разжигали магический огонь. Она, Катя, которая боялась даже мышей. Она, Рианна, которая злилась на мир за несправедливость. Теперь она была тем, кто эту несправедливость совершал, пусть и во имя спасения друга.

«Ты не похожа на него», — сказал Деймон. Но сейчас, глядя на свое отражение в темном стекле, покрытое тенями и кровью, она не была в этом уверена.

Кэролайн вышла, уже в чистой пижаме, волосы влажными прядями падали на плечи. Рана на лбу зажила, остался лишь розовый след.
— Твоя очередь. Белье и одежду оставила на табуретке.

Рианна кивнула и прошла в ванную. Горячая вода смывала кровь ручьями ржавого цвета. Она стояла под душем долго, скребя кожу до красноты, пока последний след не сошел. Но ощущение липкой грязи где-то внутри оставалось. Она вышла, завернувшись в банный халат Кэролайн, и надела оставленные для нее спортивные штаны и футболку.

В спальне Кэролайн уже лежала в кровати, приглушив свет. Рианна прилегла рядом — импровизированная ночевка, как в детстве.

Долгое время они лежали молча.
— Ты была страшной сегодня, — наконец сказала Кэролайн в темноту. Не с осуждением. С констатацией.

— Знаю, — тихо ответила Рианна.

— Но ты меня спасала.

— Да.

— И ты... ты использовала заклинания. Такие... — Кэролайн искала слова, — ...такие, о которых Бонни, наверное, и не слышала. И сила... откуда?

Рианна закрыла глаза. Она не могла рассказать все. Но она могла рассказать часть.
— Я не просто вампир, Кэр. Я... сифон. Ведьма, которая не имеет своей магии, но может забирать чужую. А став вампиром, я начала питаться ею из себя самой. Или из других. Сегодня... сегодня я брала ее у них. У оборотней. Их магия дикая, но мощная. И я использовала ее против них же. Это было... легко. Слишком легко.

Кэролайн перевернулась на бок, смотря на ее силуэт в полумраке.
— И тебе... понравилось?

Вопрос повис в воздухе. Честный, детский, ужасный вопрос.
— Нет, — сразу ответила Рианна. Но потом задумалась. — Не... понравилось. Но была... ярость. И сила. И чувство, что наконец-то можешь что-то контролировать. Выпустить все наружу. И это... это пугает. Потому что в какой-то момент я перестала думать о тебе. Я думала только об уничтожении. И это... это неправильно.

Кэролайн протянула руку и нашла ее руку в темноте, сжала.
— Но ты остановилась. Когда все было кончено. И ты пришла ко мне. И сейчас ты здесь. И тебе страшно от того, что ты сделала. Значит, ты не монстр, Ри. Монстры не боятся.

Рианна сжала ее руку в ответ, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не боишься меня.

— Я никогда не буду бояться тебя, — твердо сказала Кэролайн. — Потому что ты моя лучшая подруга. И потому что я знаю тебя. Настоящую. Ту, что рисует картины, смеется над глупыми шутками и приходит на помощь, даже если для этого нужно превратиться в... в то, во что ты превратилась сегодня.

Слезы, наконец, вырвались наружу. Тихие, беззвучные, они текли по вискам Рианны и впитывались в подушку. Она не рыдала. Просто плакала от облегчения, от стыда, от усталости, от благодарности.

Они пролежали так еще долго, пока дыхание Кэролайн не стало ровным и глубоким. Рианна же лежала без сна, глядя в потолок, слушая биение сердца подруги — ровное, живое, спасенное.

Она спасла Кэролайн. Она устранила угрозу оборотней, по крайней мере, на время. Она показала Элайдже, на что способна. Она выпустила демонов, но, кажется, не дала им завладеть собой полностью.

Но где-то там, в мире, приближался Клаус. И после сегодняшней ночи она понимала, что встреча с ним будет не просто переговорами или флиртом. Это будет столкновение двух бурь. И она должна быть готова не просто выжить в нем, но и не потерять себя окончательно в ярости и силе, которые таились в ее гибридной природе. Силе, которая сегодня впервые показала свое истинное, ужасающее лицо.

***

Сон нашел ее не сразу. После той ночи, после крови, огня и слез у Кэролайн, Рианна погрузилась в тяжелый, безвидный мрак, где обрывки кошмаров — крики горящих, глаза Элайджи, дрожащие руки Кэролайн — мешались в беспокойную кашу. Но затем, будто по течению какой-то темной реки, ее сознание вынесло в знакомое место.

Она стояла на краю обрыва. Тот самый призрачный лес, окутанный серебристым туманом, что не был ни днем, ни ночью. Воздух пах влажной землей, хвоей и чем-то древним, неподвластным времени. И на том же самом камне, спиной к ней, сидел он. Его силуэт, даже в неподвижности, излучал напряженную, сжатую энергию, как пружина или хищник перед прыжком.

Рианна сделала шаг, и хруст ветки под ногой был неестественно громким в этой беззвучной реальности. Он не обернулся, но она знала, что он ее слышит. Чувствует.

— Привет, Ник, — сказала она, и ее голос прозвучал тише, чем она ожидала. Не было нужды кричать или играть в браваду. Здесь, в этом пространстве их общих снов, все маски были бесполезны.

Она присела рядом с ним на холодную, шершавую поверхность камня, оставив между ними расстояние в ладонь. Не от страха. От необходимости хоть какой-то границы.

— Привет, дорогая, — сказал Никлaус и наконец повернул к ней голову.

Его глаза были такими же, как на ее картине — несущими в себе целую вселенную бури, скрытую под слоем кажущегося спокойствия. Но сейчас в них была еще и какая-то новая, пристальная оценка. Как будто он рассматривал не ее лицо, а следы недавней битвы, отголоски ярости, которая еще не до конца остыла в ней.

Рианна выдержала его взгляд несколько секунд. Она видела в этих синих глубинах отражение своего собственного смятения, свою кровь на руках, которую она так тщательно смыла в реальном мире. И это было невыносимо. Откашлявшись, она отвернулась, устремив взгляд в туманную даль, где исчезали очертания деревьев.

— На следующей неделе я приеду в Мистик-Фоллс, — произнес он ровно, словно сообщал о погоде.

Слова ударили по ней с физической силой. Все планы, все теоретические построения в ее блокноте вдруг стали хрупкими, как стекло. Конец отсчета. Обратный отсчет начался.
— Ты решил поверить мне? — вырвалось у нее, и в голосе прозвучало неподдельное удивление. Она рассчитывала на большее сопротивление, на большее недоверие.

Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку, но лишенной привычной язвительности.
— Ты сказала, что ждешь меня. А я хочу увидеть тебя, так чего же откладывать? — он слегка наклонил голову, изучая ее профиль. — Хочешь увидеть меня?

Вопрос был ловушкой, и она это знала. Но в этом сне она была слишком уставшей, чтобы искать обходные пути.
— Ты мне интересна, любовь моя, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, обволок ее, как туман обвивает деревья. — Интересен до безумия. Загадочная девочка-гибрид, которая знает мои секреты, ищет лазейки в проклятиях моей матери и... рисует мои портреты. — Последнее он произнес с легким, почти неощутимым удивлением. — Я хочу увидеть тебя настоящую. Всю твою искру. Не только ту, что светится в этих странных снах.

Рианна горько усмехнулась, все еще не глядя на него.
— Ты больше всех знаешь, какая я настоящая, Ник. Ты видел обрывки. Мои мысли. Мои страхи. Ты видел сегодня... — она замолчала, сжав кулаки.

— Видел, — подтвердил он, и в его тоне не было ни осуждения, ни восторга. Была лишь констатация. — Видел, как ты защищаешь свое. Это было впечатляюще. Жестоко. Эффективно. Но это еще не все. Мне этого мало.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, приблизился. Его губы коснулись ее щеки — легкое, почти невесомое прикосновение, но от него по коже побежали искры. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Отметина. Притязание.

Рианна вздрогнула, но не отстранилась. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.
— Я жестокая, Ник, — выдохнула она, и слова были похожи на признание, вырванное силой. — Это не просто роль. Не необходимость. Это... часть меня. Которая росла и крепла в тени, а теперь вырвалась наружу.

— В этом мы похожи, дорогая, — сказал он, его дыхание коснулось ее кожи возле уха. — Жестокость — это просто правда мира. Признание этого отличает нас от слепых овец, которые предпочитают притворяться, что траву щиплют ангелы.

— Я мучаю людей, — продолжала она, как будто не слыша его, настойчиво выкладывая перед ним самое темное, что в себе нашла. Ей нужно было, чтобы он увидел. Все. Чтобы его интерес не был основан на иллюзии. — Упиваюсь их болью. Их страхом. Когда я высасываю магию, я чувствую, как трепещет их сущность. И сегодня... сегодня я сжигала заживо. И слушала его крики. И мне... — голос ее сорвался.

— Это звучит чертовски сексуально, Рианна, — произнес Клаус, и в его голосе впервые прозвучала откровенная, животная искренность. Не насмешка, а признание родственной души. — Ты не играешь в мораль. Ты принимаешь то, что ты есть. И используешь это. Немногие могут на это решиться.

Ее наконец вырвало наружу, самое страшное признание, которое она не смогла сделать даже Кэролайн:
— Сегодня я даже сбилась со счета, не помню, скольких убила оборотней, Ник. И мне это нравилось. В какой-то момент я перестала думать о спасении. Я думала только об уничтожении. И это... это было блаженно.

Она ждала отвращения. Осуждения. Хоть какого-то отпора. Но его реакция была иной.
— Значит, они этого заслужили, — просто сказал он. — Они тронули твое. Ты имела право на любую месть. Любую жестокость. Мир не наказывает за силу, Рианна. Он наказывает за слабость. А слабость — это сомнение в своем праве брать то, что тебе принадлежит.

— Они тронули мою лучшую подругу, — повторила она, как будто ища в этом оправдание. — Я не сдержалась.

— И не должна была, — его рука легла на ее сжатый кулак, осторожно, почти нежно разжимая пальцы. Его прикосновение было прохладным и твердым. — Всегда защищай свое. Всегда. Без сожалений. Без оглядки. Иначе мир отнимет у тебя все, кусочек за кусочком. Я знаю, о чем говорю.

Рианна наконец повернула к нему лицо. В ее глазах стояли слезы — не от раскаяния, а от огромного, всепоглощающего смятения.
— Почему? — прошептала она. — Почему мы с тобой такие? Почему меня тянет к тебе, Ник? Почему твой голос в моей голове звучит... как правда? Почему я нарисовала тебя, вместо того чтобы сжечь твой образ? Почему я рассказываю тебе то, в чем боюсь признаться самой себе?

Ее ладонь, дрожащая, поднялась и прикоснулась к его щеке. Кожа под пальцами была гладкой, холодной, реальной. Слишком реальной для сна.

Клаус наклонился в это прикосновение, как котенок к ладони, но в его глазах не было ничего покорного. Был лишь тот же самый голод, то же самое недоумение.
— Это самая большая загадка, Рианна, — тихо сказал он, и в его бархатном голосе впервые прозвучала нота, которую она никогда от него не ожидала бы услышать: неуверенность. — За тысячу лет я думал, что видел все. Что все возможные связи, все страсти, все ненависти мне известны. Но это... это другое. Это не жажда крови. Не страх. Не расчет. — Он прикрыл глаза, его ресницы отбрасывали тени на скулы. — Может, мы просто связаны? Не какой-то глупой судьбой или проклятием. А самой нашей сутью. Два гибрида. Два нарушения правил. Два создания, которые не должны были существовать, но существуют. И в этом существовании... невероятно одиноки.

Он открыл глаза и посмотрел на нее прямо.
— Ты видишь меня. Не Первородного. Не монстра. Не миф. Ты видишь... меня. То, что осталось под всем этим. И я... я начинаю видеть тебя. Не просто инструмент. Не просто интересную диковинку. А тебя. Девушку с кистями и кровью на руках. С яростью, которая тебя пугает. И с сердцем, которое все еще пытается любить, несмотря ни на что.

Рианна не могла дышать. Его слова разбирали ее по косточкам, обнажали каждую трещину, каждую боль, каждую постыдную надежду. Он был прав. В своей чудовищной, ужасающей правоте.

— Что будет, когда ты приедешь? — спросила она, и голос ее был беззвучным шепотом.

— Будущее, дорогая, — ответил он, и его губы снова коснулись ее кожи, на этот раз виска. — Мы напишем его сами. Вместе. Или сожжем дотла, пытаясь. Но оно будет нашим. Никто — ни мой благородный брат, ни твои наивные друзья-вампиры, ни даже моя безумная мать — не смогут диктовать нам его условия.

Он отстранился, и в его взгляде снова загорелся тот знакомый, опасный огонь, но теперь он был направлен не на разрушение мира, а на что-то иное.
— Жди меня, Рианна. И не прячь свою искру. Я хочу увидеть ее во всей красе. Хочу увидеть, как ты горишь. Даже если этот огонь будет жечь и меня.

Он взял ее руку, ту, что касалась его щеки, и поднес к своим губам. Не поцеловал. Просто почувствовал ее кожу.
— А теперь просыпайся.

Окружающий мир, лес, туман, камень — все начало терять четкость, расплываться, как краски на мокром холсте. Рианна в последний раз встретилась с ним взглядом.
— Это безумие, Ник.

— Единственное, что имеет смысл в этом безумном мире, любовь моя, — был его последний, тающий ответ.

***

Рианна вздрогнула и открыла глаза. Она лежала на полу в комнате Кэролайн. Свет раннего утра пробивался сквозь щели в шторах. Рядом на кровати Кэролайн спала, свернувшись калачиком, ее дыхание было ровным.

Рианна медленно села, обхватив голову руками. Ощущение его прикосновений, его слов, его взгляда все еще было живым на ее коже, в ее ушах, в самой глубине сознания. Не было сомнений. Это был не просто сон. Это была встреча. И ее предупреждение, и ее приглашение.

«На следующей неделе».

У нее была неделя. Неделя, чтобы подготовить все. Чтобы поговорить с Элайджей. Чтобы... подготовить себя. К встрече с ураганом по имени Никлаус Майклсон. К встрече, которую она одновременно жаждала и боялась больше смерти.

Она встала и тихо подошла к окну, раздвинула штору. Город просыпался. Обычный мир. Мир, который скоро перестанет быть обычным.

Она положила ладонь на холодное стекло. Где-то там, в пространстве между сном и явью, между прошлым и будущим, между правдой и безумием, он шел к ней. И она, как и обещала, ждала.

И страх, и предвкушение сплелись в ней в один тугой, колючий клубок. Но один вопрос звучал в ней теперь яснее всего, вопрос, заданный его губами на ее коже: Готова ли ты гореть?

Посмотрев на свое отражение в стекле — бледное лицо, огромные глаза, — Рианна Гилберт, она же Катя, еретик и попаданка, тихо прошептала в тишину комнаты:
— Да.