Разрушая оковы [Ваня Дмитриенко]

Следующее утро пришло с резким, деловым звонком будильника на чьем-то телефоне. Кристина медленно открыла глаза. Первое, что она ощутила — не холод одиночества, а тепло. Тепло его руки, все еще лежавшей на ее талии, властно и нежно удерживающей ее даже во сне. Его ровное, глубокое дыхание шевелило ее волосы.

Она не дернулась, не попыталась осторожно высвободиться. Вместо этого она потянулась, как кошка, чувствуя, как приятно ноют мышцы, и легкая улыбка тронула ее губы. В памяти всплывали обрывки вчерашнего: его хриплый шепот, тяжесть его тела, всепоглощающая ярость, сменившаяся такой глубокой, почти болезненной нежностью.

Он проснулся от ее движения. Его рука инстинктивно сжалась, прижимая ее к себе еще ближе.

— Доброе утро, — его голос был хриплым от сна, и от этого по спине снова побежали мурашки.

Она перевернулась к нему лицом. В сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, его лицо казалось другим — более молодым, без привычной маски легкой иронии. Он смотрел на нее серьезно, изучающе, как будто видел впервые.

— Доброе, — тихо ответила она, и ее рука сама потянулась к его лицу, чтобы провести пальцами по щеке, по легкой щетине.

Он поймал ее руку и прижал к своим губам, поцеловав ладонь. Простой жест, который значил больше, чем все вчерашние страстные признания.

— Что теперь? — спросил он, глядя ей прямо в глаза, не давая уклониться.

Она не отвела взгляд. Не нахмурилась. Не выразила сожаления.

— Не знаю, — честно сказала она. — Но я не жалею. Ни о чем.

На его лице расцвела медленная, настоящая улыбка. Та самая, редкая, которую она ловила лишь краем глаза и которая сводила ее с ума. Теперь она была вся ее.

— И я нет, — сказал он.

Они лежали еще несколько минут, просто глядя друг на друга, слушая, как за стенами гримерки просыпается съемочная площадка — голоса, шаги, гул техники. Их личный пузырь скоро должен был лопнуть.

— Мне нужно идти, — на этот раз ее слова не звучали бегством. Это была констатация факта. Но теперь, прежде чем встать, она сама наклонилась и поцеловала его. Коротко, но твердо. Закрепляя договоренность. Ставя точку. Или, может быть, многоточие.

Когда она одевалась, он сидел на диване и смотрел на нее. И в его взгляде уже не было вызова охотника. Было что-то новое — тихое, спокойное обладание и обещание продолжения.

Она вышла из гримерки, и на нее обрушился привычный хаос. Но что-то внутри нее изменилось навсегда. Она не оглядывалась, зная, что он смотрит ей вслед. И на ее лице, обращенном к новому дню, сияла та самая улыбка, что была у нее утром. Она не жалела. Совсем. И это было самой большой свободой.