Сказания холодного моря

Примечания:
Церковь Святой Марии Магдалины — в дальнейшем церковь Мадлен/Мадлен/Eglise de la Madeleine.
Дворец изящных искусств — один из музеев Франции, находящийся в городе Лилле.
Филипп-Джозеф Анри Лемер — французский скульптор, создал фронтон "Страшный суд" для церкви Мадлен, Наполеона для Дворца изящных искусств и другие работы. Анри то же имя, что и Генри.

Дорогой друг, позвольте справиться о вашем здоровье. Как ваша память, всё ещё вас беспокоит? Я еду к вам вот уже третий день на одной из почтовых повозок Лондона. Люди здесь прекрасны до безобразия. И кто только дал им дозволение носить такие остроконечные трости? А их округлые шляпы, упаси Господь, и вовсе похожи на напёрстки, совсем как одна из ваших прошлогодних. Вы можете себе представить, чтобы уважаемый человек насильно сделал себя схожим с булавкой, которой наши малютки-девочки прибирают складки своих платьев? Конечно же можете, милый мой, ведь вы и сами одни из тех модников, что не знают и слова чести. Немыслимо, чтобы я оставался здесь дольше положенного. Это ведь полнейший абсурд, приобретать подобного рода костюмы тем молодым людям, что ещё планируют выходить в свет с репутацией приличного человека. Клянусь вам, мой премного уважаемый Генри Винтер, знал бы я эти глупости, и носу не высунул бы из Парижа.

И, раз уж мы заговорили об этом, не находите ли вы потешным, дорогой друг, что я, парижанин в третьем поколением по линии матушки, буду приходиться гостем в доме самого что ни на есть настоящего англичанина, занявшего неописуемой красоты особняк в сердце моего родного Парижа? Лично я уже поделился этой забавой с моим извозчиком, но он, кажется, не пришёл в восторг от такого невероятного совпадения. Тогда же он соизволил попросить меня больше не делиться с ним этой басней, якобы, он уже ни раз её слышал. В Лондоне и правда чёрствый народ. Все подобны каменной кладке, по кой прямо сейчас едет моя повозка — бессердечны, глупы и брюзжащи. Я склонен думать, что никой вы, Генри Винтер, не англичанин, хоть и любите излишне часто смачивать своё горло элем. Слишком много в вас хорошего и прелестного душе моей. А душа моя уже давно отдана Франции, прошу заметить.

Кто бы мог подумать, что прямые потомки участников столетней войны однажды так сдружатся? О, видит Бог, будь на всё моя воля, я бы не выбрал в напарники своему сердцу такого шалопая как вы. Только прошу вас, не обижайтесь. Это лишь очередная острая фразочка в сторону моего любимого друга. Но, буду честен, с неё я хохотал как дурак.

Прощайте, мой друг, жду ответа. Если увидите мою распрекрасную матушку, передайте ей нижайший поклон. Пожелайте же мне лёгкой дороги. Искренне ваш, Жан-Клод Лерой.

Припомните, друг мой, как мы с вами состояли в масонской ложе. Мы были самыми баловливыми её членами, словно малые дети, попавшие в консульство. Вы неустанно морочили мне голову разговорами, а я однажды сказал вам, что нагряну в ваш дом прямо-таки в рождественскую ночь тысяча восемьсот двадцать восьмого года, если мы, конечно, оба выживем. Уж не соображу, к чему я это шепнул вам, но за такое непристойное поведение нас точно должны были повесить прямо на главной площади города Парижа. В тот же год, кстати, я к вам и прибыл, но теперь дела обстоят совершенно иначе. Я больше не так юн, как вы, молодой мой господин, да только вот ум подводит именно вас. Не сочтите за чванство, но вы млады душой лишь, а тело ваше старо. Как думаете, Генри, мы с вами так близки не только ли потому, что вам не достаёт моей мудрости, а мне вашего зелёного взгляда? И не подумайте, что я приписываю вам изумрудного цвета глаза. Отнюдь, мне никогда не забудется голубизна океанов очей ваших. Да и смелости у вас я занимать не смею. Тут уж вы точно меня обгоняете.

А помянул я это лишь потому, что в своём дневничке заметил подобную смехотворную вещь — “Отче наш, смилуйтесь, прошу вас милейший. Совсем позабыл свои пилюли от мигреней. Отправился к другу на святой праздник и не сложил их в свой саквояж. Благословите меня, батюшка, и отправьте их почтой в дом лорда Генри. Без вас, милейший, мне не раздобыть необходимое спасение, на которое благословлял меня наш местный лекарь. Падаю в ваши ноги, дорогой мой родитель, и высылаю открытку”. Можете себе представить, дражайший, что в один из моих приездов к вам я выпустил из мыслей не только-таки любимые лекарства, но и письмо, что норовил отправить ныне покойному папеньке? Впрочем, мне кажется, эта ситуация вам до боли знакома. Не вы ли всё время теряете свой пузырёк с морфием каждый раз, как ударяетесь головой о низко посаженную полочку в своём распрекрасном доме? Вам и теперь придётся со мною поделиться этим своим волшебным средством, ибо я вновь разлучился с необходимыми травами.

Письмо, должно быть, уже пахнет солью. Вы не удивитесь, мой милый, если я расскажу вам очередную историю, лишь на вкус не знающего меня невежды покажущейся небылицей? Я на корабле, и, поверьте мне, едва держусь на ногах от злости и усталости. Мое исподнее все промокло, но не по тому поводу, о котором вы думаете, чулки уплыли, а последний приличный корсет распорол неведомый зверь, от которого я теперь в страхе укрываюсь в своей каюте. Не описать того страха, что я испытал на собственной шкуре, когда застал свой любимый туалет в наибезобразнейшем состоянии. Не приложу ума, как подобное могло случиться, но чувствует моё нутро, что одним этим дело не обойдётся. Я вижу уже зажившие шрамы на своём тулове не первую ночь, а потому эта тварь, очевидно, имеет к моему сонному призраку доступ. Упаси меня Господь от беды, что вот-вот должна свалиться на мою больную голову.

Вчера меня укачало, и старушка Бетси всучила мне странную баночку. Когда же мне полегчало, она сообщила, что элексиром оказалась обычная вода. Надеюсь, ее она набрала не из своего помойного ведра. Не поймите неправильно, я всецело доверяю этой женщине, но слишком уж подозрительно явно на меня воздействовал её настой. Не подмешала ли она туда чего, как вы думаете? Мне очень не хватает моих лекарств, без них болезни морские то и дело на меня нападают. Сокрушаюсь о нескором прибытии, и вы, я надеюсь, тоже ждёте моего к вам возвращения.

Прощай, дорогой друг. Надеюсь на ответ. Если это письмецо замочится, простите уж морю такую оплошность.

Трясущейся рукой добавляю вам строки. Кто бы мог подумать, что этим морским чудищем окажется противного вида кошачье животное, попавшее на борт по никому неведомой дорожке? Да только вот как такая малявочка так глубоко меня изрезала? Я доложил нашему капитану о происшествии, но он не дал мне вразумительного ответа. Только лишь заявил, что в последнее время я много жалуюсь. Но спешу вас разуверить, милый мой Генри, что это в крайней степени клевета. Не было ни одного доступного моему понимаю случая, когда бы я изливал этому человеку душу! Абсурд так оскорблять добропорядочного путника, заплатившего немалую сумму за скромную комнатку на его судёнышке.

Сегодня же утром я прибыл в Париж! Но не радуйтесь слишком сильно, я хочу вас удивить и заявиться под вашу дверь ровно в канун Рождества. Клянусь же вам, мой друже, сколько бы вы ни искали, меня вам не найти. Обратного адреса вы не получите, мой милый Генри, и остаётся вам лишь надеяться, что вы окажетесь готовы к моему появлению. Ну а дальше о моих похождениях.

Ах, эти дамы в новомодных шляпках с павлиньими пёрышками! Не подумайте только, что я и правда верю в то, что эти разукрашенные и облезшие венички могли однажды принадлежать настоящим павлинам. Знаете ли, я такого дела мастер и ни раз за свою неприлично долгую жизнь видел подобных и даже более чудесных птичек, но раз уж наши дамочки решили нас в этом убедить, я с большой охотой поддамся их чарам. Из окошка своего отеля я заметил нашу хорошенькую графиню Баварскую. Ну честное слово, не знай я так близко её муженька, тут же убежал бы за ней хвостиком. Только вот, боюсь, мой сослуживец подобных действий мне не одобрит. Да и вы же знаете характер нашей милейшей подруженьки — та ещё чертовка. Только прошу, не передавайте ей моих слов. Мне ещё пригодится наивность её характера и красота девичьих кудрей. Они уже столько раз меня выручали, что, кажется, и в следующий раз при недостатке средств на роскошества мне придётся к ней обратиться. Кто же иначе, друг мой, будет нам с вами дарить нехитрые улыбочки и билетики в Амфитеатр в Ниме?

Прохаживаясь по одному из пассажей за подарочком для вашей душеньки, я к превеликому своему удивлению заметил, что большая часть газет заметно опечаталась. Приписали они сегодняшнему дню незавидную дату — тысяча восемьсот сорок пятый, состарив наш век ровно на десять лет. Скажите же мне, мой дорогой друг, как так вышло, что за моё совсем неощутимое миру отсутствие Париж подобным образом изменился? Разве можно вот так просто прощать проходимцам с улицы обман честного народа? А вот в моё время, миленький Генри, таких беспорядков мы не терпели. Имел бы я прежнюю власть, то б в ту же секунду, что престало предо мной подобное бесчинство и ханжество, отправил бы весточку кому надо. Только вот связи уже не те, если вы понимаете, о чём я.

Отсюда я пришёл к такой мыслице. Хоть мы с вами, любезный мой коллега, и прекрасны нутром и всем к нему прилагающимся, не все могут похвастаться подобной экономией телесных ресурсов. Много ли вы видели нынче господ, что расхаживали бы, не пряча лысенькие макушки? Вот и я могу назвать таких отнюдь не много — я да вы, мой милый Генри, и никто другой нам не подобен. Как и всегда, одиноки против целого мира. Поберегите только свой чепчик, товарищ, иначе последние волосики с вашей прекрасной головушки сдует. Опять-таки, не поймите неправильно, я прекрасно понимаю, что вашему ночному колпачку позавидуют многие, но и с этой шутейки я захихикал так, что другие сочли б меня за сумасшедшего.

Всего вам хорошего, мой дорогой друг, рад бы подарить вам ещё пару строчек, да не могу. Морской морок продолжает душить меня, а лекарств всё никак не найти. Увидимся с вами в ближайшем будущем, Генри Винтер. Ваш верный слуга, Жан-Клод Лерой.

Церковь Святой Марии Магдалины уже который год приходится вашим любимым рыбным местом. Почему рыбным? Потому что с корабля я не могу отпустить морские, если вы мне позвоните такое выражение, каламбуры. Но ведь рядом и правда торгуют отменной рыбой, помнится, вы это как-то сказывали. Но давайте не будем о подобной теме. Я хочу лишний раз восхититься этим эталоном форм и размеров.

Самый настоящий римский Пантеон в центре Парижа. Клянусь, когда встретил её в первый раз, то расплакался как дитё малое. Фронтон, колонны. Ах, как я по всему этому скучал! Нет в мире величественнее памятника, сотворённого руками человеческими. А “Страшный суд”, сотворённый простым смертным, что имеет похожее на ваше имя. Ох уж этот Филипп-Джозеф Анри Лемер и его вылитые из чистого золота руки. А видели ли вы его Наполеона? Я имел честь с ним ознакомиться в самый момент окончания её создания, в прошлом году. Жаль, что вы тогда не смогли присутствовать. Эти ваши болезни совсем вырывают вас из рук общества. Как я разузнал из собственных секретных источников, и ну уж прошу, не спрашивайте, не от графини ли Баварской, потому что я вам тут же отвечу, что да. Дак вот, как я разузнал от неизвестных вам информаторов, вы жертвовали ещё мальчишке Лемеру немалые суммы на ваше изваяние, подобное Наполеоновскому. Да вот только где оно? Не думаете ли вы, что растрачиваете сбережения папеньки впустую? Чтобы предотвратить ваши страхи, прошу вас, мой милый Генри, в следующий раз, как нам дозволится посетить прекрасный Лилль, сходить со мной поприветствовать нашего дорогого Лемера, пока такая возможность ещё имеет шанс состояться. Сами понимаете, в его то возрасте сохранять активную позицию человека, изжившего свой век с честью и достоинством, совершенно-таки непросто. Даю вам слово, было б мне тридцать пять, я б поддался всем искушениям, которые подпустила ко мне моя почтенная матушка. Хотя, буду честен, в своё время и я жил не на возраст. Теперь же, в мои пятьдесят восемь, я уж совсем позабыл каково это, растрачивать прелести юности на одни лишь бестолковости. В этом мне у вас предстоит ещё многому научиться.

Но что-то я совсем потерял нить своего повествования. Совсем позабыл рассказать вам, друг мой, об одном непростительном надругательстве, что надо мной произвела сегодня парочка бродяг. Прогуливаясь по нашим восхитительным заснеженным улочкам, я едва не терял дар речи от увиденных прикрас. Воображаете ли вы себе, Генри, насколько изумительны наши дамы и господа? Их цветные пальтишки то и дело мелькали у меня перед глазами, пока я приседал к лавочкам дать ножкам передохнуть от томлений прогулки. Милые детки плясали для меня под дудочку одного проходимца, и я так этим завлёкся, что и не заметил, как подошёл к их скудному заведеньицу за подношением талантливым малюткам. А они всё продолжали обвивать меня своим флёром очарования, пока я, к своему удивлению, не осознал, что уже покупаю вычурного вида раму с безвкуснейшим рисунком. Эти нечестивцы пытались облапошить меня и продать дурного рода картинный календарь из невозможного будущего! Как такое, по-вашему, возможно, друг мой? Чтоб меня, честного и преданного родине парижанина, подвергали обману на каждом шагу? Да ещё и при помощи вытанцовывающих невыполнимые трюки детишек! Одним словом — наглость, да и только! Глупцы сами спутали числа, и вот теперь постарались перехитрить такого уважаемого человека, как я! Были б у меня прежние силы, я бы не побоялся поставить этих бродяжек на место. Да только вот голова разболелась и, кажется, я оказался совсем не при статусе вершить правосудие. Ответьте же вы за меня, мой милый Генри, и впрягитесь за старого друга. А произошло это, к вашей милости, прямиком у вашего особнячка! Будьте добры, отправьте этих нелепых купцов куда подальше с вашей чудесной земли, да только малышей оставьте, больно уж они мне понравились.

А хотя, знаете, что-то мне надоели эти одинокие походы по салонам и торговым улочкам. Сегодня же выезжаю к вам, нестерпимо больше тянуть с этим сюрпризом. Спешу вас обрадовать неожиданным своим появлением. Предвидьте же в добром здравии, мой сердечный сэр! Ваш обожатель и поклонник, Жан-Клод Лерой.

Дорогой друг, я прибыл к вашему собняку вечером, и вот теперь стою у порога. Но где же вы? Где ваши ответы? Разве вы не получили мои письма, или я так перед вами виноват, что вы не удостоили меня и строчкой? Могу вас понять. Мне никто не открыл, а потому я оставляю эту записку под вашей дверью, словно какой английский дикарь. Завтра же утром отправлюсь на ваши поиски.

Прошу вас, любезный, пришлите хоть весточку. Навсегда ваш преданный друг, Жан-Клод Лерой.

Второпях пишу вам эти словечки, мой милый, и сообщаю, что видел утрецом вашу чернявую горничную! Подметала она, значится, дворик ваш да ступенечки, а передо мной даже не склонилась! Я, как вы можете понять, за просто так этого не оставил, да потому подошёл к ней разузнать о вашем здоровье. Кто бы мог подумать, что эта дамочка заявит, что ни одного моего письмеца и в жизни не видела. Мало того, родненький, она и меня не узнала! Можете себе представить подобное чудо, что она сбежала так же шустро, как завидела мой взмах руки? Неужто подумала, что я ударю такую дамочку только потому, что она смугляночка да неказиста? У меня, к вашему сведенью, честь ещё имеется. Да только вот в дом ваш меня никто не впустил, будто бы и девочкам-горничным вашим не в радость встречать гостя, подобному мне. Но, как вы понимаете, я унижаться не стану. Это последняя моя вам записка, и, надеюсь, по её злым буковкам вы догадаетесь, как я негодую!

Совсем не жду вашего исправления, но сердечно на него надеюсь. Ваш ещё друг и товарищ, Жан-Клод Лерой.

Теперешним обедом зашёл в один из салонов да поднял с пола франкову монетку. Прикладываю вам, друже, да на удачу. Поскорей присылайте мне извинительную открытку.

Жан-Клод Лерой, человек, полный к вам доброты и терпения.

Не поверите, но сегодня я копошился у вашего особнячка целый вечер, но так и не заметил вашего следа. А вы, случаем, не уехали ли ко мне в Лондон на Рождество, позабыв, что я сам обещался вас навестить? Как мы оба знаем, такое вам переживать не в первой. В прошлом годку мы с вами разъединились именно по этой причине.

И что же вы мне не сказали, что дражайшая графиня Баварская давно скончалась? Наверняка вы с меня посмеялись, заметив в моём письме её упоминание. И прошу вас, только не хохочите там во всё брюхо вместе со свой чернявкой, когда я вам сообщу, что говорил с ней в тот же час, что вы получили ту злополучную запись. Не буду скромничать, мы немного пошалили, а потому я решил взять на себя смелось от вас подобное утаить. Вы ведь по своей крови привязаны к таким людям, как граф Баварский. Но, друг мой, кто знал, что всё так обернётся?

Может быть, вам поплохело? Но как же так, милейший, вы бы мне не сообщили столь печальной новости? А где теперь ваши слуги? Где камердинер Вошер? Его полное экзотики лицо просто невозможно спутать ни с кем другим. Я пробыл под окнами вашего жилища не менее пяти часов, но не заметил и того, чтобы кто-то пустил дым из укрытой снегом трубы. Имейте же совесть, Генри Винтер, так надо мной подшучивать. Или же что, это месть за то, что я обозвал вас шалопаем? Милость моя, не примите близ сердца, но я же совсем не это подразумевал в своём письмеце. Я только лишь норовил вам рассказать, какой вы озорной мужчинка для своих лет. Но вы ведь и сами это знаете, правда? Пока я служил, вы, Генри, прибрали к рукам всю мою славу. Вы не терпите отбоя от поклонниц и поклонников вот уже третий десяток лет. Младенчество же ваше мы считать не будем. Ведь даже англичане ростом нам с вами по пояс будут красивы. Но, знаете, распространяется правило это, как и многие другие, конечно же не на всех. Наш с вами давний знакомый француз, Людовик Толстый, доказал, что даже уроженец Парижа может осквернить её своим на свет появлением.

Как вы можете понять, терпения моего на вас хватило лишь на два дня и две ночи! Любезный мой, теперь же я и впрямь подозреваю, что вы не затевали злого умысла и игры надо мной, а и правда затерялись в пространстве Франции. Зимний Париж прекрасен, не правда ли? Смердит чуть менее обычного, а вам и этого достаточно, чтобы за считанные деньки до Рождества его покинуть. Я пробовал аккуратненько расспрашивать о вашем отсутствии, но, кажется, вас либо никто не знает, мой милый, либо не замечают пропажи. Стоит ли мне заявить соответствующе уполномоченным о творящемся или дождаться раскрытия вашей загадки? Генри, вы поступаете со мной так нечестно, как никогда ранее. Зная, что мои чудесные пилюли утрачены, а письмеца не отвечены, вы продолжаете хранить своё зловещее молчание. Впредь уже наверняка, к следующему дню постараюсь оправиться и найти хотя бы ниточку вашу.

Дождитесь же меня, Генри Винтер, да накройте мне приборы за своим столом в канун Рождества.

Что ни день во Франции, то новое открытие. Сегодня я прохаживался по торговым лавчонкам в поисках ваших крошек, и там разузнал, что возле моей возлюбленной Мадлен никогда и не торговали рыбой. И тем самым выяснилось, что вы не только запропастились в самый неудобный момент, но и наврали мне все уши о том, какая великолепная рыба у церкви Святой Марии Магдалины. Как же по-вашему, друг мой, я должен теперь оставаться с вами в статусе примиленьких отношеньиц? Вы ведь лжец, что с вас взять! Мне уже и вовсе не хочется сыскивать вас по Парижу, треклятый вы врунишка Генри. Но не подумайте, я ни в коем случае на вас не обижаюсь. Только лишь сердит, что потратил лучшие свои моменты Рождества на такого лгуна.

До свидания, Генри Винтер, более писать вам я не намерен!

Ну простите меня, мой милый, что я так на вас зол. Но вы ведь и сами уразуметь можете то, что натворили не лучшие в своей жизни дела. Вы меня избегаете? Просто же мне кажется, что так оно и есть. Теперешним вечерком я рассматривал окошки вашего дома и углядел там крохотный огонёк одиночкой стоящей свечушки. Уж не знаю, показалось ли мне, но рядом там бродил ваш фантом. Или же он был и не ваш вовсе? Поднимите из архивов своих совесть, Генри, и поймите, что я никакой не сыщик! Нет у меня подобного таланта точно так же, как у вас отсутствует чувство меры. Вы ведь совсем не знаете, когда нужно остановиться. Глупый вы смельчак, Генри Винтер. Но вновь не будем об этом. При следующей же встрече я выскажу вам всё лично, и уж тогда никуда вы от меня не денетесь.

Этим утром вновь прогуливаясь у моей любимой Мадлен, я заметил, что каменные знамёна и прочие указатели говорят, что церковь Святой Марии Магдалины нашла своё начало в тысяча восемьсот сорок пятом году. Но ведь теперь тысяча восемьсот тридцать пятый. Вы только подумайте, Генри, сколь велика глупость рода человеческого. Чтоб так вывоять ложь в святом месте, это же каким глупцом надо быть! Я уже отправил один документик самому что ни на есть важному человечку. Мой давний знакомый точно сможет разрешить возникшую глупость. Я не потерплю, чтобы церковь любви моей стояла одиноко опороченной!

Теперь же, когда вы знакомы с моими утром и вечером, хочу вас уведомить о том, куда я запропастился в обеденное время. А решил я скататься во дворец Лилля, а путь этот был длинен и мучителен. От частых трясок я терял голову, путал рассудок и забывал, что лекарство у меня отсутствует. Я едва сумел пережить последнюю кочку на треклятой дороге, прежде чем в назначенном месте оказаться в почти сохранном состоянии. И, чтобы вы думали, изящные искусства и правда оказались таковыми. От одного только взгляда на них я расцвёл, а в душе моей похорошело. Тамошние скульптурные дамы и мужчины не одной лишь красотой прославились. Хочу вас заверить, мой дорогой Генри, творения рук людских и правда целительны. А поглядев на Наполеона я тут же представил вас в подобном костюмчике. Но не о том же я собирался вам толковать. Больно часто в последние дни я застреваю на глупых мыслишках.

Замерев у одной из блестящих картин дворца, авторства мне, прости Боже, неизвестного гения, я, кажется, совсем потерялся в фантазиях, когда миленький Анри Лемер вплыл в одну со мной залу. Он тут же узнал меня, как же иначе, и полюбопытствовал причиной моего там нахождения и, собственно, его тоже. Нынче я сослал ему записочку, и он в момент на неё отозвался. Позволю себе посквернословить, так уж и быть, простите меня, но в большом от вас отличии, этот доброй души человек не заставил себя долго ждать. И я тайком расспросил его о вас. К моему удивлению, ответ я получил поистине странный. Кажется, даже вовсе мне непонятный. Анри Лемер мне поведал, что сожалеет о вашем постоянном отсутствии. Точка. Ещё раз повторюсь для нужного мне эффекта. Ему жаль, что вас нет. Ну и что же? Что прикажете думать? В каком направление мне идти, чтобы наконец встретить вас, душенька? И с какой же кстати Лемер знает о недоступности вас, Генри Винтер, а я о том же и не ведаю вовсе? Вы бы хоть постыдились рассказывать каждому встречному свои проказы. Небось графиня Баварская и та знала о ваших планах, да только меня вы уведомить не удосужились. Жаль правда, что она впредь ничего мне рассказать о вас не сможет.

С очередным письмом по гроб вам обязанный Жан-Клод Лерой.

Генри, простите, что вновь беспокою, но я вот-вот был намерен отправиться в дом отчий, как вдруг разузнал, что на дворе и правда год тысяча восемьсот сорок пятый. Вы знали об этом? И как же вы мне не сообщили, что я пропустил столь много славных Дней благодарения вашего народишки?

Я так давно вас не видел, что, кажется, совсем позабыл, как вы выглядите. Куда же вы пропали, родной мой? С нетерпением жду вашего ответа, Жан-Клод Лерой.

А вы знали, что я родился и вырос в Париже? В этот сочельник старушка Бетси сообщила мне, что не то, что на корабле, но и в Лондоне я никогда не был. А ведь меж Великобританией и Францией нет никакого моря! Не понимаю, как такое могло случиться. Куда же оно запропастилось. Я был бы рад обнаружить его на картах, да только вот имени такового не запомнил. Вы ведь получили моё письмо? Согласитесь, что морской солью пахнет оно неподдельно. Да и откуда здесь взялась Бетси? Клянусь вам, мой друг, что оставил её ни где далее, чем в своём Лондонском домике для уикэндов. А, хотя, если постараться придумать, то, кажется, когда-то я плавал в её невесёлой компании. Как думаете, были ли это давненько, как в моей памяти, или же совершенно новёхонько, как она мне талдычит? Эта женщина всегда была неугомонна. Прям как моя покойная матушка. Вы ведь её помните? Как оказалось, родительницы моей больше нет. А я и об этом позабыл.

Ещё вчера, проезжая на почтовой повозке сквозь Лондон, я думал, что моя маменька в целости и сохранности. Как оказалось, в целости и сохранности лишь её памятник, а прибыл я в Париж с неделю назад. Мне рассказали, что поставили изваяние матушки именно вы. Вы и никто другой, друг мой. Но почему не я? Как же так вышло, Генри, что с моей маменькой в её последние дни были именно вы? И не послали ли вы кого-то притворяться вашей фамилией, дабы уловить последний вздох столь почтенной во Франции женщины?

Сколько же ещё секретов вы намерены от меня скрывать, Генри Винтер? Бетси собралась вести меня к лекарю, и слава богу, он выдаст мне нужные настои и таблеточки. Прошу вас, только не подумайте, что я сам не могу посетить нужные мне услуги. Просто с Бетси всё проще. Бетси говорит, что я не знаю другой дороги, кроме как пути до церкви Святой Марии Магдалины.

Всегда ношу вас под сердцем, ваш Жан-Клод Лерой.

Приписываю специально для вас, мой друг, что рассказал я обо всём Бетси. Лекарства ещё не попали в мою кровь, а потому я остаюсь немного бредить. Но морфий мне поможет. Ведь вам морфий всегда помогает. А завтра Рождество.

Сегодня я простоял у порога вашего дома по меньшей мере с пять часов. А вас не было. Да встретился мне истинный хозяин особняка. Этот бедный, но благородный человек пустил меня за свой стол и дал отведать птиц, улиток и маслин. Представляете, на какое пиршество способен тот, кто не может себе позволить топить такой великий дом? Хозяин уведомил меня, что совсем недавно получил его в наследство от почившей тётушки, да только средств на его подержание у него не оказалось. Я долго с ним толковал за скромным ужином, спрашивал по поводу вас, разузнавал, куда же вы, друг мой, подевались. Благо с человеком я столкнулся глубоко верующим, иначе не видать было мне ни картинной галереи, ни вашего, как я думал, кабинета с отсутствующими моими письмами, ни, хоть и дешёвеньких, но вкусных яств. Мы много поговорили, и имею честь сказать, в ваших поисках мне оказали значительную помощь. Без этой подмоги я бы не справился. Надеюсь, вы не сильно расстроитесь, милый мой, что ваш подарочек я вручил этому достойному человеку? Знаю, что не разобидитесь. Ведь вы просто не можете так поступить. А в завершение вечера я сводил этого порядочного батюшку взглянуть на танцующих деток. Их красные щёчки и носики так и светились алыми пузиками малиновок, а пушок на шубках весь оброс крохотными льдинками. Эх, полюбоваться бы ещё на подобных презабавнейших малышей.

Почему вы, мой дорогой друг, не сказали мне, что вас никогда не существовало? Вас никогда не было, и именно потому вы не прислали мне строчки? Или же вы знаете другой повод, по которому решили отсрочить нашу с вами разлуку? Спешу вас обрадовать, Генри, можете его не придумывать, ведь, как оказалось, все мои письма хранились в кармашке моего чемодана. Я не получил ни единого ответа точно так же, как и вы не прочли мои вам словечки.

Но, если бы они у вас оказались, то вы несомненно бы удивились тому, как я лепечу, словно дитё малое, о том, что двор наш на десять лет моложе? Представляете, я совсем перепутался в числах! Как вы понимаете, те уличные разгильдяи были правы. Теперь и правда тысяча восемьсот сорок пятый. Не тридцать пятый, прошу заметить. Сорок пятый. Бетси мне нашептала, что я всегда любил ошибаться да выдумывать, а особенно мне это стало премило с тех пор, как сошёл с фронта, где мы столкнулись с антинаполеоновской коалицией. Кто бы мог подумать, мой друг, что когда-то я точно знал человека, что был вами именован. Генри Винтер. Ах, Генри. Он ведь подставил свою грудь под тот выстрел, что направили прямо в меня. Треклятый англичанин. Теперь то и ясно, для чего вам морфий. Вы просто хотите утолить боль, что приняли в мой черёд. Очень необдуманный с вашей стороны поступок, скажу я вам. Ведь тогда морфий вы так и не получили.

Напомню вам, Генри Винтер, что вас не стало в аккурат с десяток лет назад. Не стыдно же вам было всё это долгое время путать мне мозг, вынуждая периодически подумывать, что вы живы? Я совсем же не намерен был из-за жертвы одного англичанина терять рассудок! Но я потерял. А у вас не было семьи. Знаете ли, если б вы заблаговременно её завели, мне бы вышло всё гораздо проще. Я связался бы с вашей вдовушкой узами брака да воспитал бы ваших детишек. Но нет, вы же решили всё усложнить! Обязали меня затерять память да вспоминать вас в каждом изваянном Лемером ангеле. В ваше отсутствие всё стало лишь тяжелее. После вашей кончины я позабыл, что и другим людям она свойственна. Мне жаль, что на похоронах маменьки и графини Баварской я так и не побывал. Как думаете, ваши поминки были под стать вашим заслугам или всё-таки шире?

Бетси, если я вновь ничего не меняю, рассказала мне, что заказ у этого самого нашего общего друга Лемера сделали не вы. Это был я под вашим именем, мой дорогой Генри. Как прояснила мне Бетси, я в своё время хорошенько спонсировал сотворение фронтона для милой Мадлен, да потому и всё время неустанно тянусь к ней. Поговаривают, я вложил отцовские денежки ещё во что-то. Уж не припомню, что же это могло такое быть.

В завершении хотелось бы вам рассказать, что я отозвал все свои заказы на пошивы и живопись, а вырученные копеечки отдал хозяину вашего домика. Хотя, если уж мы здесь предельно честны, то никакие там не копеечки, а домик далеко не ваш. Даже не подозреваю, почему не уставал думать об этом. Может ли такое быть потому, что особняк этот совсем рядом с Мадлен? Тем не менее, спасибо вам, что были со мной всё это смутное рождественское время. Как вы думаете, мы с вами встретимся у подножия Eglise de la Madeleine и в следующий сочельник? Вы, возможно, не припомните, с вашей памятью совершеннейшая беда, но в это Рождество я встретил вас воочию. В окнах той тёмненькой повозке вы были прекрасны. В его чёрном окне я увидел от вас отражение. Своё отражение. Надеюсь однажды заполучить ваш портрет. Вы ведь уже удостоились медали за свой героизм? Если же да, нам стоит это запечатлеть.

С недавних пор я осознал, что хочу вернуться на войну. Благо они у нас никогда не кончаются. Мне хочется отдать свою жизнь кому-то, как то сделали вы для меня. Раз деток у вас не имеется, я вынужден найти кого-то им на замену. Навечно ваш слуга и раб, Жан-Клод Лерой. Это последнее письмо уже как с десяток лет покойному Генри Винтеру.

И очередное дополнение, друг мой. В своём дневничке я нашёл такую старенькую записку — “Сегодня был в Мадлен, вновь упрашивал Бога о милости к Генри. Кажется, в скором времени я и вовсе сойду с ума, ведь, как оказалось, никаких родственников у него не нашлось. Я с три года пытаюсь в нём разобраться, но с каждым разом это выходит у меня всё хуже. Думаю, мне просто стал необходимым повод, ради которого я бы простил англичан за все те безобразия, что они сотворили в моей Франции. Но подобное просто невообразимо. Недопустимо сомневаться, что Генри Винтер однажды был, потому как у меня всё ещё сохранились записки, которые один человек с его подписью оставлял в моих вещах с одной единственной просьбой — по возвращению не забывать молиться за нас обоих. И я молюсь. Каждый божий день молюсь за Генри Винтера в церкви Мадлен. Про себя я что-то совсем позабыл”