7🤎
Весенний пейзаж ласкал Лондон сыростью и терпкой горечью разлуки. По прошествии нескольких месяцев душе Элизабет всё еще с трудом удавалось забыть его руки. Новая обстановка никак не помогала, лишь возвращала в реальность, все слезы нагоняя. И хоть множество людей судачили о тех незабываемых университетских годах, всё, чем она могла наслаждаться в этих огромных каменных стенах, были лишь книги, но из всего обилия на пьедестале была только одна, та самая, которую коснулись мысли Джона, но сейчас она была исключительно мрачна.
Ее страницы пропитались болью, дышали страхами и сковывающим льдом, Элизабет невозможно было держать это чтиво в руках, ведь славный почерк на полях напоминал о нем. Прикрывая глаза, сразу возникал его силуэт, почти невидимый в объятиях тьмы вагона абсолютно для всех, но сейчас, когда Элизабет кончиками пальцев касалась шершавой, такой хранимой бумаги, расцветали спрятанные внутри ее возлюбленного чувства самыми прекрасными цветами.
Она воображала его эмоции, где он задумался и карандаш в неловкой паузе замер над страницей, и тут же грезила она, как в глупой небылице, так быстро рука его застрочила нахлынувшие остатки когда-то глубокой тоски, и все мысли представали столь противоречивыми оттенками, словно были вовсе не близки.
Боль резала глаза кинжалами заостренными, вбиваясь все глубже в хрупкое потрескивающее сердце. И даже голоса родных, звучащие в трубке телефона, никак не помогали согреться. Было стыдно признаваться самой себе в безутешной тоске, но не по семье, а по своему ушедшему человеку, ставшим главной мотивацией к побегу.
"Вы еще слишком молоды и смыслить в жизни ничего не можете" - это были одни из первых слов, которые с ожесточенным оскалом преподнес педагог. Не давая вставить ни слова, он яро спорил с однокурсницей Элизабет, смиряя взглядом пристальным и повторяя лишь одно: "Испытывать весь спектр эмоций - это единственное, что вам дано."
Элизабет хотела возмутиться, топнуть ногой, повысить голос так, чтобы отрекошетил он от этих давящих стен, но вся несправедливость в прах в ту же секунду обратилась, ведь вся маскировка тут же вскрылась.
Элизабет разглядела помятую рубашку, грязные, уже не новые, потертые ботинки, усталые глаза и черноватые мешки под ними, на скулах взрослого сорокалетнего мужчины красовались порезы от бритвы, и морщины, выделявшиеся на его лбу, виновато вычерчивали одну душещипательную фразу: "Я больше не приду". А отсутствие кольца на безымянном пальце завершало итог всему его виду разом. И хоть несчастие этого мужчины можно было заметить не сразу, винить его в сказанном Элизабет не стала, ибо судьбе его ни в коем случае не подражала.
Оставшись один на старости лет, когда жена его хлопнула дверью и забрала весь тот свет, который упорно дарила все последние месяцы, ведь дальше не могла с ним жить - этой пресностью и солоноватыми слезами невозврата были пропитаны обидные высказывания данного экспоната. Профессор ненавидел все и вся и гадал, почему бывает так сложно, когда ты уже вырос и от всех навалившихся проблем, кажется, избавиться невозможно. Вспоминал он так часто молодости года, и брызгала ядом эта мысль, что сегодняшние студенты абсолютно не понимают важность этого дня и подростковые капризы, комплексы, потерянность закрывают моменты настоящих чувств верности.
Он так хотел вскричать от отчаяния: "Вы обладаете необычайной силой, все дороги перед вами", но вместо этого выпрыскивался яд, оседавший внутри противной плесенью, как хорошо, что за всей оболочкой Элизабет разглядела это и отвернулась к окну, за которым дождь продолжал смывать остатки недавнего сюжета.
Казалось, в ее жизни поменялось так много вещей, и со временем места в сердце стало больше для новых страстей. Но ни одни из новшеств не заменяли ей той уютной ночи в отеле Бристоля, а взгляды новых знакомых не могли вызвать ту нежность, от взгляда пристального.
Сонное утро, начинающееся в комнате холодного общежития, где не нужен был будильник, ведь из окна открытого доносились лай собак, щебет неугомонных птиц, и, собирая из частиц себя разбитую раздумьями, Элизабет собиралась на учебу, где уже была окружена слухами.
Познакомившись с парой ребят, блиставшими мыслями и шутками остроумными, ей было тяжело изображать вовлеченность и участвовать в разговоре шумном. В своей маленькой деревеньке она была почти что эталоном, обладая всеми качествами, но по наклонной пошла её самооценка, когда узнала, что не на высоте местного рейтинга.
Новые друзья, посчитавшие ее странноватой и отстраненной от бесед, шептались в сторонке, и так, постепенно, университет, о котором Элизабет мечтала, медленно, но верно отошел на второй план, мукам уступая. В целом каждый день был до потряхивающего, истерического смеха, поразительно похож на предыдущий; дни в общежитии, лишь вечера на улице кое-как старались исправить положение и лондонские поздние чтения на лавочке, в укромном месте, приводили к тем, изувеченным воспоминаниями песням, теми ниточками служившими, как лучшие скрепления, но нагоняющие противные, не нужные ей сожаления.
Она не знала ничего о Джоне, и даже в великую эпоху интернета, Элизабет не могла отыскать ответа на уже извечный, плотно укрепившийся в ее голове вопрос: Все что было между ними - это не всерьез? Глупо, безнадёжно и досадно надеяться на новости, которые придут из ниоткуда, но иногда все девушки бывают безнадежно ожидают чуда. Порой это смешно, но слепая надежда и розовые очки так или иначе захватывают вверх над милыми созданиями с хрупким сердцем, и грех, и страх перед глубокой пропастью, и его слова, прямо медом над гордостью, льются плавно и нежно, прикрыв глаза с тревожной оплошностью, разбиваются грезы неумолимые со всей жестокой сложностью.
Но Элизабет в каком-то смысле повезло: она нашла спасение там, где никак не ожидала, что вовлекло её нечто, немыслимой силой притянуло и надеждой вновь укрыло душу беспокойную. В местном магазине виниловых пластинок, которых было больше тысячи и никак не иначе, Элизабет нашла свое успокоение, хоть поначалу это и казалось немыслимой задачей.
Но увлечение настигло так внезапно, приобняло за плечи и с легким толчком направило прямо в зал, освещенный теплым, мягким светом, где истории, рассказанные совершенно разными людьми с сюжетами и собственными переживаниями, захватили на несколько месяцев ее. И хоть печально было все еще внутри, музыка спасала и полузабытье приятно утомляло под новые мелодии, сменяющие одна другую, играющие фоном, но к счастью или к сожалению, те родные песни, что слушали Элизабет и Джон, смотря на то, как их маленький мирок погружается во мрак, только полусон и тихое шептание в номере отеля, медленные танцы, прижавшиеся друг к другу тела в волнении - всё это было так недавно, но сердце отбивало ритм при воспоминаниях всё также старательно.
Устроившись работать в магазин, уже служивший ее пристанищем, Элизабет специально или невольно, каждый поздний вечер, когда мечтающих клиентов уже не наблюдалось, включала ту самую любимую группу Джона и мысленно восхищалась, и не могла ни грезить о том, что если бы тогда на перроне всё случилось бы по-другому, возможно, тогда, она была бы счастливее, но все случилось как нельзя несправедливее.
И вот, в еще один рабочий вечер, переходящем закатом в позднюю весеннюю Лондонскую ночь, Элизабет, сама того не замечая, направилась прямо к проигрывателю, желая прочь прогнать все мысли, и легким движением руки, достала она ту самую пластинку.
Прикрыв глаза, Элизабет с забвением опустила тонарм, и вихрь из кадров пролетал вокруг нее - первая встреча, его стеснение в вагоне, прогулок волшебство, разговоры в кафе, порт и ругавшееся пара, Бристольский собор и мост, а позже, в номере пылая, чувствуя собиравшиеся слезы в уголках глаз, и, возможно, ей показалось, но кажется без прикрас, у Джона слезы были тоже, но разве теперь это важно, ведь позже, на утро, все испарилось, и намеки на любовь все куда-то скрылись. Наконец, открыв глаза, Элизабет в ту же секунду была поражена, ведь в магазине она была не одна.
Джон, остолбенело стоявший в открытых дверях, с весенним дождем всё не решался внутрь зайти, удивленный, что застал тут свою давнюю знакомую, впопыхах никак не мог в себя прийти. Ее красота заставила руки стыдливо вспотеть, и, вспоминая то, как поступил с ней, ему хотелось заживо на месте сгореть, но только бы, она смотрела на него тем нежным, тоскливым взглядом, и говорила: Всё хорошо, так просто надо было.
С тех пор, как расстался он с ней так противно, ему мучила совесть, а рутина в больнице, где всё это время он провел, нагоняла безнадежность и напоминала только об одном. Джон хотел сбежать, покинуть надоевшую палату, лишь бы прояснить всю ситуацию Элизабет, к которой так халатно и небрежно отнёсся и ураганом из её жизни унесся. Он проводил в интернете каждый вечер, желая найти её, но все попытки оказались безуспешными.
И тут же одолевали его абсолютно чуждые ощущения, что она его ненавидит или вовсе забыла совместные приключения. Как же объяснить, что Джон попросту не мог поступить иначе, не показавшись слабым неудачником, но однажды, он обязательно всё объяснит ей, как только его врач, уже порядком раздраженный, разрешит покинуть эту невыносимую клетку, пропитанную кровью и запахом горьких таблеток, там где каждый день сотни человек под наблюдением находятся на грани между неведомым нами миром и счастливой жизнью с близкими, проливавшими слёзы порой до сковывающего страха слишком искренне.
А ведь Джон искал и приложил усилия немалые, первым же поездом после своей выписк, приехал в Лондон и по захудалым, старым улицам, хранящим свои истории, которые когда-нибудь будут рассказаны, он прибыл в университет, про который Элизабет когда-то мельком проговаривалась. Но там ему доложили, что она отчислилась всего пару недель назад, Джон удивился и уже было надежду потерял, шёл под мелким дождем по улицам темным и чудом набрел на магазин освещенный так мягко, словно от него веяло настоящим теплом, но он еще не знал, что внутри, самое дорогое для себя нашел.
И вот стоят два давних незнакомца, смотрят в глаза друг другу, и со всей серьёзностью, с глупой улыбкой и светящимися глазами понимают; оба обрели нечто такое, что долго искали. Музыка медленно играет на фоне, голос вокалиста растворяется, пока эти двое обнялись и, прижавшись друг к другу, слились в самой нежной и наивной истории. И здесь я оставлю своё повествование и скажу вам одну вещь до смешного банальную.
Цените моменты в жизни своей, несмотря на то, что бывают они как нельзя больней. Вы в праве плакать, истерить, кричать от радости, любить, читать всё то, что захотите, и быть обязанным тому, кому хотите. Не вините за слабость и проявление чувств, стремитесь, мечтайте, у вас есть право на грусть. Вы родились свободным и в воле прожить жизнь так, как захотите, но только помните одно: все те моменты, будь то плохие или хорошие, тогда, когда хочется кричать от горя прошлого, снять с себя кожу, биться в истерике ночной или когда от счастья хочется плакать и на родное плечо, если вы можете опустить голову и звонко смеяться, смотря в родные глаза, если вы способны улыбаться, даже когда держитесь крепко за руки или идете к алтарю, скрепленные священными клятвами, неповторимые чувства в этих мгновениях сохранятся, пожалуйста, прошу, помните, что эти моменты никогда не повторятся.
Конец.