ɪᴍᴘᴜʟꜱᴏ ᴘᴀʀᴀ ᴅᴏᴄ

«Почти как мой Джейк»

Холодный, пасмурный, как гром, январь.
Сверлящая своей молчанкой комната в пыли.
Твои глаза, в них отражаюсь я и пастораль,
Что мы придумали с тобой и возвели.

Как мало дней, за часом час, из слова в слово.
Я не могу сказать о многом, ты прости.
Боюсь, стесняюсь и молчу, ведь для меня всё ново.
Держал дракона в рамках камня годы. 

Взаперти.Я не хотел мычать тебе о сладострастной боли.
Она съедает меня вечно, что бы я не пил.
Стирать с глазного яблока разводы красок — колет.
Я не специально, сладкий мой, их разводил.

Мы не об этом говорить должны, и право, хватит.
Я посвящу тебя в поверхность глади волн.
Коснись рукой их, как на ощупь? Перехватишь?
Морская соль по венам — расслабляйся в нём.

Так робко говорить, что ты мне слишком нужен — странно.
Сказать погромче не могу, ведь время не пришло.
А может я накручиваю, но не в слове правда.
Ты ближе, чем пучина мыслей в голове — патрон.

***

Я б навеки забыл кабаки,
И стихи бы писать забросил.
Позабыл сигареты, круги,
Что оставит таблеток дым.

Только б тонко касаться руки,
И волос твоих цветом в осень.
И совсем молчаливо губами
Прижиматься ближе к твоим.

***

Так боишься тревожно, мой сладкий,
И я знаю, как страшно порой —
Прижиматься к груди хулигана,
Трогать ласково его ровный покой.

Ты не бойся, родной, останься,
Я сошью тебе кокон из снов.
Разукрась нам зрачки и касайся —
Твои руки мне ближе, чем кров.

Подарю тебе море в бутылке.
Разолью паруса на сто фраз.
Я скажу тебе сонной ухмылкой,
Как бежала душа, приказав.

Я нашел в тебе млечные горы.
Красок разные баночки, и
Разонравились глупые споры,
Я покорен, склоняюсь — бери.

Не пугайся, душа моя, падай.
Мои руки нежнее тепла.
Если хочется — погуляем по саду?
Покажу лебедей облака.

Дай мне руку, сожми её крепко.
Нет резоны её отпускать.
Я не тот, кто бросается метко
Парой слов и нарядом из глаз.

Ты — мой маленький, теплый август.
Я — твой старенький, крепкий дом.
Душа в душу, без тела — прекрасно.
Тело к телу — рождается шторм.

Время есть, мой шпион, сколько нужно.
Я готов подождать, не спеши.
Только вот я тобою простужен.
Никогда, мой родной, не лечи.

Я сказал тебе много, знаешь?
Всё про то, что пытаюсь отдать.
Что случилось, милый мой, страшно?
Ты не бойся, сломаем печать.

Страх — по истине сильное чувство.
Но сейчас отпусти, пусть плывет.
Подарю тебе алые бусы.
Покажу, как клён мой цветет.

Никогда, моя бабочка, страхом
Не решай ни единой судьбы.
И ладонь твоя — лёгкий бархат
На груди, что терпела суды.

Ты заставил меня подумать.
Я заставлю тебя летать.
Ты — единственный мой попутчик.
Я — твой злой и настырный палач.

Раньше падок был рваться и спорить.
А сейчас я нежнее, чем сталь.
И признаться пора, что мусолить.
Я люблю тебя всей душой, пора спать...

Посвященное.

***

Каким должно быть сердце человека,
Чтобы, забыв про всё вокруг,
Убить в хозяине уставшего калеку,
И подарить ему в спасенье пару рук?

А вот таким вот, ало-красным воплем,
Который, затмевая грустный звук,
Споет ему о заветшалом доме, и,
Заглохнув, даст напиться, скажем, вдруг.

Зевак.

Сейчас работа. Сейчас метро. Сейчас рюкзак.
Внутри людей осталось только вожделение.
Они хотят купить себе всё то, о чем могли мечтать.
Что я? А я сижу в углу и тихо так скучаю по затмению.

Потерянный подросток. Крылья в трубку. Зубы в пене.
В свои 15 думал, что смогу разбить систему и летать.
Сейчас мне 20, я устал, согнулся и с петлей на шее.
Ну что, читатель, ты умеешь больше, чем читать?

Я ненавижу улицу. Мне надоело дома. На работе.
Сто ртов кричат, что я вот это вот, и это вот, мол, делаю не так.
А хули толку слушать рты, когда мой собственный в зевоте?
Зачем мне люди беспонтовые, вот этот вот зевак?

Планета крутится, она на время падает, как море,
Которое вчера ещё пыталось научиться плавать лишь в себе.
На секторе, на барабане снова вытканное суммой поле,
Что соберёт пакетик развлечения толпе.

И всё тут.

Разговаривать с бездарностью всё равно, что убивать талант.
Таланты были, нарожали себя сами и сгорели.
Сейчас воюют месевом друг с другом, как приклад.

О чем сказал бы человек, который думает?
Он не заставил бы меня искать подобного себе.
Планета крутится, она на время падает,
А местность как была гробом, так и синеет.

Работать, бегать и искать себя в общественном —
Вот это, господа, вы выбрали все вместе и несёте.
Придумать что-то новое и взять ответственность —
Моя работа, я заплетаю её на своей шее переплетом.

И снова одинаково паршивые, как штампом в морду.
Завод по производству дураков, какая сласть.
Если ты не находишь себя в моих строчках,
То закрывай их, не надо меня переубеждать.

Как сапоги, поставленные в угол антресоли — современность.
Найти в соседе ум становится трудней, и это правда.
Что ты, читатель, будешь делать с перепугу,
Оставшись в мире без единого живого? 

Плакать.Я знаю, что я прав, и мне плевать на правила.
Потерянные толпы стоят меньше, чем кулак.
И снова бренная работа, метро — паника.
Я забираю из скопленья серых свой рюкзак.

Об осени, которая стала румяной.

Внезапно замолчала улица с вот тем столбом,
На чем висел мешок, наполненный глазами.
Я поиграл в поленья, получилось захватить престол.
Но только вот зачем мне город с опустевшими домами?

Плескалось озеро у парка ночью. Так темно и глухо.
Искал тебя, мой старый друг, среди твоих друзей.
Ты ненароком грубо, тихо так, почти без звука
Сказал мне, точно сердце поразив, что я — ничей.

Ты слышал, как в момент нашей разлуки
Сломались окна в тех домах, которые тепепь мои?
Я ненавистен стал тебе, но пальцем ведь не тронул даже мухи.
Приходится стирать из памяти слова, что приросли.

Я вечно грустный. Негативный. Сложный. Странный.
А кто, скажи мне ради всех святых, сейчас простой?
Моя стена в пыли, поросшей плесенью. На ней катана.
Да, я сниму её, возьму в кулак и замахнусь. Постой.

Ты обещала мне, подруга, время огибать, рука в руке.
Ты говорила, что сильнее ссор и возгораний наши узы.
Теперь смотри, как сладко тлеет костерок на чердаке.
И как красиво я развязываю с мачты старый узел.

Ты уходи. Прохожих масса, я не вздрогну.
Но больше, мой дружок, не возвращайся к нам.
К кому? К моим чертям, слезам и догмам.
Тебе не рады больше в доме без зеркал.

Я говорил однажды людям, стоя полуголым в море,
Что не найдется силы потвердее, чем мои слова.
Я прав, по прежднему. Но только вот засолен.
Прощаюсь вновь. Мне больно? Может, да.

Сверлила птица клювом ласковые зори.
А листопад какой красивый был. Ты помнишь?
В тот день пообещали мы друг другу, как спросони,
Остаться навсегда в том месте — ты уходишь.

О, как прекрасна осень под конец, счастливá.
Румянит щеки, собираясь спать, под снегом завалясь.
О, как несчастен я, поганец горя, полусиний.
Но радуюсь твоим прощальным песням. Ты права.

Но лишь в одном — всем людям наплевать, и в этом сладость.
Пускай плюют, играю против ветра, как хотят.
В конце дорог, седой и старый, я один останусь.
Смотреть, как жизнь стопила вас в слюнях ваших, точно котят.

Начало новое мне светит прошлой жизнью горькой.
А вкус приятней горечи, конечно, правода.
И ты вернешься ко мне снова, тихой осенью.
Но больше ты в том месте, друг мой, не найдешь меня.

Посвященное.

Космический катарсис.

Привет, родная, на столе крутила жало папироса ночью.
Да, я не смог найти слова, которые связал тебе в звонке.
Но знаешь, не бывает больно, когда нет на мне сорочки.
А ты снимаешь ее вечером, рассматривая яйца Фаберже.

Во мне воюют два насильственных начала, знаешь?
Одно молчит, как вековой, затухший, пыльный шкаф.
Другое жрет меня, подобно волку, тихо лает.
Я здесь, перед тобой. Раздетый. Грубый. Длинный, как жираф.

В тебе есть место для меня, или, позволь спросить, осталось?
Чем заполняла ты коробки чердака той самой черноты?
А сколько лет в тебе молчание в клубки игралось?
Я всё ещё стою здесь. Странный. Мрачный. 

Гордый тип.Колечко масла налила вокруг моих качелей. Вспыхнет?
Ты не держи в руках ту часть меня, что умерла.
Она не встанет, как молчание твое, не заиграет в игры.
Ты не смотри, родная, ни за что и никогда в её глаза.

Ты — девочка-лето, тепла и невинна, как море со звездами, знаешь?
Я — мальчик о боли, скучаю, ломаюсь, брожу день и ночь, понимаешь?
Ты — сказка на флаге, как парус, пархаешь, везешь за собой мой причал.
Я — старый корабль, мелькаю, качаюсь. Мой капитан, знаешь, милая, слаб.

Мы сидели как-то ночью у прибоя, в тихом свете.
Ты молчала рядом, сладко гладила мою ладонь.
Там я понял, как звучит дуэт наш — вечность.
Ты не слышишь иногда, родная, мою боль.

Я не виню, малышка, не ищу преступность.
Я сторожу твоё спокойствие и не даю болеть.
Ты задала вопрос мне как-то, помнишь?
И я рассказал тебе, что на самом деле хочу умереть.

Мой голос грустный, он в покое не бывает весел.
Ты — моё все, что может создать мне покой.
Искать во мне полоски хочешь? Интересно?
Я весь в них, шерсть моя кровавая — не тронь рукой.

Я знал, что ты залезешь в меня дальше, чем другие.
Я верил в то, что ты не сломишь пару ребер там.
Ты постаралась, жизнь моя, теперь я синий.
Не плачь, постой, ведь я еще не все тебе сказал.

Ты тронула во мне одно живое — смертность.
Я уязвим перед тобой, стою, как накрахмаленный пиджак.
Ты мне сказала, что я стал тебе важнее. Прелесть.
А стала ты себе указом, если я — вожак?

Я много не сказал тебе в ту ночь, и слава Богу.
Я попрощался с головой и позабыл себя.
Я сохранил твои ладони в своих, мокрых.
Я никого и никогда так не любил, как я люблю тебя.

Посвященное.

Приторность твоей улыбки.

Раскрасив ночь в объем своей харизмы жалкой,
Ты носишь разные в себе фальшие надежды.
Я говорил тебе, что поздно будет в неге жаркой
Выписывать все имена мои на трафареты.

Не вкладывай в меня обид грозу с цветами.
Не заговаривай мне зубы своим мерзким языком.
Ты — отражение своей великолепной мамы.
Я — книга, что хотела ты купить. «Мёд с молоком».

Во мне расходуется всё, и понемногу гаснет.
В тебе сильнее загорается огонь. Так почему?
Ночами мокрыми лицо мое рисуя на погосте,
Открой чернил мешок и на глазах набей тату.

Ты много говоришь, светя зубами в морду.
Ты многого не видишь, думая, что ты права.
Но я напомню, милая, что, выбирая себе психа в моду,
Ты подписалась на простынке дьявола. Ты это поняла?

Я так устал молчать о том, что вечно градом
Несусь с небес на землю. Твою мать!
Ты не устала говорить, где был не прав я.
Так расскажи мне, свет души моей, а ты была?

Когда начнешь играть на пианино, закрой крышку,
В своей игре ты никогда не сыщешь моих нот.
Когда завоет, заскрипит рассуток от излишка,
Не приходи ко мне опять, ведь я — банкрот.

Сломавши череп о бетон своей расплаты — стихни.
Я не ищу в тебе защиты от коварного огня.
Когда подумаешь о преступленьи в разгар штиля,
Не вспоминай о том, что у тебя когда-то появился я.

Ты много просишь у меня, но во время не замечаешь,
Как я даю тебе своей ладони влажной кровь.
Я научу тебя читать мои стихи, ты хочешь?
Или завоешь от обиды без положенного, вновь?

Писатель — пишет от заката и к рассвету время.
Читатель лишь в исканьях пробивает сладость строк.
А ты — душа писателя. Твой долг — оставить трепет.
Мой — сохранить себя на установленный наш срок.

Машина на колесах может ехать вечность.
Я на ногах стою, и я, как ты, раним.
В момент, когда опять будешь искать портрета верность,
Возьми любовь мою себе из груд астральных льдин.

Ты понимаешь смысл писма, едина в этом роде.
Что остальным читать, раз не бывал никто из них у нас?
Ты поднимаешь на меня проклятый гроб от слова.
Я только голос рваный смел пустить на осужденье твоих глаз.

Вот, что скажу тебе я в завершеньи лиры, слушай.
Коль ты умна, поймешь без вопросительных ресниц.
Я — зверь пустыни, мрачный всадник, глушный.
Ты — моя тихая, спокойная вода, зов колесниц.

И если ночью снова ты посмеешь лапой грязной
Коснуться струн моей страдающей под ливнями души,
То я открою рот с зубов рядами, такой властный,
И между челюстей зажму весь список полемики твоей глуши.

Я, знаешь, ненавижу грубое, соломенное небо.
В твоих руках огонь, так что же ты не жгешь?
Во мне нашла ты часть от психа и свое плоцебо.
Так береги меня, зачем на части рвешь?

Посвященное.

Записка на холодильнике.

Вечерняя мутная пыль на балконе.
У неба в глазах разлилось белизной.
И папироса в руках в миг иссохнет.
Ты только помни, что я живой.

Помнишь, как книжки читали под пледом?
Я был так счастлив, как дети весной.
Ты молча гладила руки мне снегом.
А я тихо пел вслух со строчки немой.

Мы видели дом в разноцветной соломе.
С мраморных стен собирали покой.
Было так тихо порой, словно в коме.
Я и подумать не мог, что я твой.

Руки, как струны, в натяжку на плечи.
Трогай меня, пока здесь я, с тобой.
Настанет момент, и мы вместе изчезнем.
Только не плачь, я вернусь, слезы смой.

Видеть глаза мои та еще мука —
Сегодня рассвет в них, завтра закат.
Я не поверю ни в сказки, ни в шутки.
Снова взгляни на меня, вспомнив нас.

В жизни бывает порой так несладко,
Но дом, где живем мы, вечно стоит.
Ты возвращайся ко мне белой маской.
Я буду в черной — стандартный на вид.

Внутренний голос сказал этим утром :
«Это не вечность, а только момент».
И развалился построенный бунтом
Твой тихий, как лебеди, яркий припев.

Я сижу молча, укутанный лампой.
Читаю глазами молчание стен.
Мечтаю о море, скучаю за мамой.
А ты тихо ждешь моих слов — это плен.

Я растворюсь на закате десятков.
Ты вслед за мной, но придется пожить.
Оставлю тебе на прощанье заплаток.
Ты только помни, что я был жив.

Я напишу тебе строчки на память.
Ты прочитай их собаке зимой.
И расскажи ей, какой был хозяин,
Что на листах оставался собой.

И не грусти, когда время настанет.
Не убивайся по ветру тех лет.
Я стану запиской, что будет падать.
А холодильник — мой милый портрет.

Не убегай от деревьев, что летом
Дают мандарины и зелень листвы.
Сядь тихо рядом, открой мои книги.
Они — это я, и они все твои.

Милая, знаешь, стихами мне проще
Все рассказать и остаться с тобой.
Не отрывай от бумаги кусочек.
Оставь мне перо, а я буду твой.

Небо затихло, легло в одеяло.
Ты вместе с ним, а я рядом с тобой.
Ты тихо уснешь, а я буду думать
О том, что пока что я все же живой.

Посвященное.