Эпилог.
Зал был пуст. Только детские голоса отражались от высокого потолка, и ритмичные шаги десятка маленьких ног отбивали дробь по старому паркету. Айсулу Ильдаровна стояла у окна. Того самого, что вместо стены, от пола до потолка. Когда-то здесь был вход на склад, потом его застеклили, и теперь свет лился в зал широкими, прозрачными потоками.
Она смотрела на своё отражение. На себя взрослую, с собранными в пучок волосами, в строгом чёрном купальнике и белых гетрах, которые носила ещё тогда. На морщинки, которые проступили у глаз, на спокойное, почти отрешённое лицо.
За её спиной девочки в пачках повторяли движение. Их голоса звенели, смеялись, и в этом смехе было что-то такое, от чего сердце сжималось, но не от боли, а от чего-то далёкого, почти забытого.
—Ещё раз, — сказала она, поворачиваясь к ним. — и помним: музыка — это не фон. Вы танцуете не под неё, вы танцуете внутри неё.
Девочки кивнули, сосредоточились. Восемь пар глаз смотрели на неё с доверием, которого она, кажется, не заслуживала. Но они не знали. Они не знали ничего из того, что было. И это было правильно.
Она включила музыку. Та самая композиция, что они разучивали три недели, зазвучала из старого проигрывателя, и зал наполнился знакомыми, до боли родными аккордами. Женщина отошла к окну, прислонилась спиной к холодному стеклу и смотрела, как девочки движутся в танце. Плавно, уверенно, будто ничего другого в мире не существовало.
Она вспомнила Вову.
Как он стоял в подвале, оперевшись плечом о косяк, и смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Как говорил: «Валер, ты с ней завязывай». Как потом, в больничном коридоре, сидел на полу, сжимая в руках окровавленную куртку, и не мог вымолвить ни слова. Ему не дали срока. Не успели. Он умер через три месяца в СИЗО, от сердечного приступа, как сказали врачи. Или от того, что не смог жить с тем, что сделал.
Универсама не стало. Сначала разогнали старших, потом младшие разбежались сами. Кто-то сел, кто-то уехал, кто-то просто исчез, растворился в новой жизни, где не было места старым именам и старым счётам. Зима уехал на север, работает на вахте, иногда присылает открытки с видами тайги. Андрей.. про Андрея она ничего не знала. И не хотела знать.
Айсулу перевела взгляд на окно. В отражении, за её спиной, девочки кружились в танце, и ей на миг показалось, что там, за стеклом, кто-то есть. Тень, силуэт, знакомые очертания.
Она замерла.
Сердце пропустило удар. Но это было только отражение, её собственное, искажённое светом и памятью.
Она давно забыла. Или думала, что забыла. Но не отпустила. Никогда не отпускала.
Музыка стихла, девочки замерли, выжидающе глядя на неё.
— Хорошо, — сказала она, и голос её не дрогнул. — На сегодня всё. Завтра в то же время.
Они зашумели, засобирались, и через минуту зал опустел. Осталась только она. И старое пианино в углу, и пыльный паркет, и то самое окно, за которым когда-то стоял он.
Она подошла ближе, прижалась лбом к холодному стеклу. Снег падал за окном, крупный, мягкий, и в этой белой, беззвучной круговерти было что-то успокаивающее. Она вспомнила, как он стоял тогда на улице, смотрел на неё, а она делала вид, что не замечает. Как потом, в подвале, он сидел на диване, сжимая в руках пустую пачку из-под сигарет, и не смотрел ни на кого. Как на балконе, обняв её, шептал: «Я рядом».
Но он не был рядом. Уже много лет.
—Валер, — прошептала она. — я до сих пор жду. Глупо, да?
Снег падал и падал, засыпая следы, стирая границы, делая мир чистым и обманчиво спокойным. А она стояла, прижавшись лбом к стеклу, и не плакала. Она давно разучилась плакать. Только смотрела на падающий снег и думала о том, что где-то там, за этим белым, бесконечным небом, может быть, он тоже смотрит. И ждёт. Или уже нет.
— Я живу, — сказала она, словно отвечая кому-то. — Как ты просил.
И в этом было всё. И боль, и любовь, и то, что не проходит даже через годы. Она жила. Потому что он попросил. Потому что другого выхода не было.