Такова Ложь.

После той прогулки, пропитанной осенним воздухом и странными взглядами парней, мы с Хейли наконец дошли до квартиры. Дом встретил нас привычной тишиной: светлый коридор, мягкий запах ванили от освежителя и то сладкое чувство безопасности, которое бывает только дома. Хейли бросила рюкзак на стул, а я сразу пошла совершать обеденный намаз.

Совершив омовение, расстелив коврик и встав на него, я ощутила, как сердце медленно освобождается от лишнего. Намаз — это как выдох для души. Ты говоришь Аллаху о том, о чём боишься сказать людям. Просишь силы, просишь ясности, просишь спокойствия. И оно приходит. Это наш обязанность и Его приказ — и какая же это приятная молитва, в которой я чувствую себя… собой.

После намаза я собралась готовиться к завтрашнему дню: мистер Рубио дал мне дело — серьёзное, настоящее дело на практике. Я села за стол, открыла ноутбук… но не успела и страницу пролистать, как дверь моей комнаты распахнулась.

— Ясмин? — Хейли высунула голову. — Ты забыла. Ты обещала мне сегодня прочитать суру. И рассказать перевод.

Она виновато улыбнулась. Я тоже — но уверенно. Как приятно слышать от неё такие слова.

— Я не забыла. Заходи.

Хейли всегда была удивительно уважительной к моей религии. Не так, как многие — из любопытства или стереотипов. Она спрашивала, потому что хотела понять. Потому что её искренне тянуло к той чистоте, спокойствию и красоте ислама. Она никогда не слушала слухи — только меня. Потому что доверяла. И всегда поражалась тому, что я рассказывала, называя мою религию прекрасной. Например, когда я сказала ей, что в Исламе даже за улыбку даётся награда — она ходила в полном восхищении весь день.

Я открыла Коран на суре «Ад-Духа» — «Утро». Моя любимая. Сура, которая спасает сердце в самые трудные дни и всегда даёт надежду и мотивацию одновременно.

Я тихо прочитала её так, как читала всегда:

— «Бисмилляяхир-рахмаанир-рахим», — начала я. — Эта фраза означает «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного…»

Хейли слушала так, будто боялась дышать. Слушала глубоко — так слушают слова, которые касаются души. Она всегда говорила, что у меня очень красивый голос, и даже брала запись того, как я читала суру «Ясин», чтобы слушать перед сном. Я не возражала, но с условием, что кроме неё никто слушать не будет. Я не любила читать кому-то, кроме близких. И если у меня правда красивый голос — как она говорит — в параллельной вселенной я бы, наверное, была певицей… но меня всегда пугала мысль, что кто-то может случайно сглазить.

Когда я закончила, она прошептала:

— А перевод? Можно?

Я кивнула… и начала:

«Клянусь утренним светом.
И ночью, когда она окутывает покоем.
Господь твой не оставил тебя и не возненавидел.
И то, что впереди, лучше для тебя, чем то, что было.
И Господь даст тебе — и ты останешься доволен.
Разве Он не нашёл тебя сиротой и не дал приют?
Не нашёл тебя заблудшим — и не наставил на верный путь?
Не нашёл тебя в нужде — и не обогатил?»

Когда я закончила читать, Хейли выдохнула — дрогнув, будто внутри у неё что-то сдвинулось.

— Это… так красиво, — сказала она, положив ладонь на грудь. — Такое ощущение, будто эта сура говорит прямо со мной. Какая красивая сура… с маленьким, но таким глубоким переводом. Не удивительно, что она у тебя любимая. У всех сур такой разный, но чем-то похожий между собой смысл…

Она искренне улыбнулась, и я почувствовала — в её голосе появилось что-то новое. Настоящее.

— Ваша вера… она очень приятная. Чистая. Это… как свет.

Эти слова были такими тёплыми. Да, Хейли была христианкой — но не из тех, кто действительно верит. Скорее просто имела этот ярлык, чтобы знать, что отвечать на вопрос «какая у тебя вера?». Она даже говорила, что хочет стать атеисткой. Но сейчас в её глазах было что-то другое.

Хейли немного помолчала, а потом засмеялась:

— Слушай… если я когда-нибудь выйду замуж за араба, ты меня всему научишь?

Она подмигнула.

Я засмеялась:

— Сначала найди араба… и желательно такого, который сам знает, чему учить.

Мы обе рассмеялись.

Мы ещё долго сидели так — разговаривая о будущем, мечтах, страхах. Спорили, какой мультфильм лучше и делились теориями насчёт того мультфильма, на который скоро пойдём.

Когда разговор почти затих, мой телефон завибрировал.
Сообщение от Фатимы.

«Сестра, ты хочешь вторую встречу с Али? Он спрашивал Касыма об этом».

Сердце неприятно сжалось.

Али был хорошим. Спокойным. Вежливым. Правильным.
Но я… не могла.

Что-то внутри будто бы запрещало согласиться. Как будто место уже кем-то занято.

Имя этого человека я даже формировать не хотела.
Крис.
Христианин.
Невозможный вариант.

Я никогда не смогу быть с ним, зная, что мы слишком разные… И я не хочу признавать, что неровнодушна к нему. Но почему-то мелькнула мысль: а вдруг… если он станет мусульманином?..

Но даже если когда-нибудь он бы стал мусульманином — мои родители…
Они же не примут его.
По крайней мере, так я думаю.
А может… я просто пытаюсь таким образом унять свои чувства.

Я вспомнила, зачем я здесь.
Я здесь не для любви.
Я здесь, чтобы стать адвокатом.
Чтобы однажды оправдать папу — человека, которому не смогли дать справедливость уже столько лет… которого продавливали силой денег: подкупленные судьи, детективы, полицейские. И я ночами плакала, потому что правда была задавлена.

Мне нельзя отвлекаться.
Нельзя влюбляться.
Нельзя… чувствовать.

Не потому что ислам запрещает чувства — нет. Чувства даны Аллахом, и мы имеем право их ощущать, но должны уметь контролировать. Это я сама запретила себе. Это мои принципы.
Но и Али отказывать без причины — неправильно.

Я написала:

«Хочу немного подождать».

Фатима недовольно ответила «ладно», но я знала — мучить меня она не станет.

Мы с Хейли хотели выйти во двор — поиграть в бадминтон. Но не успели даже ракетки достать, как у неё зазвонил телефон.

Норт.

— Что ему нужно? — пробормотала Хейли.

Она открыла сообщение.

«Привет. Ты свободна? Мне нужно кое-что показать.
Только… если стоишь — присядь».

Меня пробрало холодом.
Хейли — тоже.

— Ясмин… мне страшно, — прошептала она.

— Я рядом, — сказала я.

Хейли написала: «Я свободна».

Ответ пришёл сразу.

Фото.
Чёткое. Настоящее.
Майк.
С какой-то брюнеткой.
В его машине.
Его руки. Её руки. Улыбки.
Измена.

Подпись Норта:

«Смотри… я не хотел, чтобы это было так.
Но лучше сейчас, чем позже.
Ты достойна большего.
Если хочешь — мы ему отомстим. Обещаю.
Прости… просто если бы ты не узнала — было бы хуже».

Лицо Хейли побелело.

Сначала она застыла.
Потом дрогнули губы.
А потом — слёзы.
Резкие. Беззвучные. Разрывающие.

Она рыдала так, будто у неё забрали часть сердца.
Я выхватила телефон, обняла её крепко — насколько могла.

Хейли закрыла лицо руками, прижалась ко мне, а её слёзы впитывались в мою кофту. Я гладила её по спине, шептала:

— Я здесь… я с тобой… просто дыши…

Это всё, что я могла сказать. Я сама была в шоке и не знала, как правильно утешить.

Слёзы не кончались.
Минуты проходили.
Плач стал тише, но маленькие капли всё ещё стекали по её щекам.

Мы немного отстранились.
Она смотрела в одну точку — пусто, потерянно.

Я пыталась подобрать слова, но их не было.

— Он тебя не достоин… забудь о нём. Ты стоишь лучшего. Они ещё поплачутся, вот увидишь…

Но Хейли перебила меня дрожащим голосом:

— Так значит… вот почему вам запрещены отношения до брака? Потому что это… приносит боль?

Она медленно подняла глаза — такие раненые, что я сама чуть не расплакалась.
В голове стучало:
«Если я тоже буду плакать — кто будет стирать её слёзы?»

Я вдохнула.

— Это не только боль… — ответила я. — Это ещё и ошибки. Ошибки, которые иногда невозможно исправить.
Все эти запреты — не для того, чтобы ограничивать. Они — чтобы защищать. Это во благо людям.

— Так ваш Господь… заботится о вас? — прошептала она. — Он желает вам добра… направляет. Как ты сегодня сказала. Я всегда слышала это от тебя, но… никогда не понимала.
А сейчас… я почувствовала. На собственной шкуре.

Она замолчала.
И я тоже.

Мне было так больно видеть её в таком состоянии. За всё время нашей дружбы — с самого первого семестра — она всегда была весёлой, сильной, смелой. Она защищала меня от косых взглядов, была рядом.
А сейчас… сломанная.
И боль в её глазах резала меня изнутри.

Как же это тяжело — смотреть на человека и понимать, что ты не можешь полностью снять с него боль. Что ты не можешь до конца помочь.
Это чувство мне было слишком хорошо знакомо.
Слишком.

Я вспомнила, как приходила к папе в детстве. Как пыталась его утешить, а потом, уже подростком, обещала стать адвокатом и однажды оправдать его. А после встреч — тихо плакала в своей комнате.
Так сильно мне его не хватало.

Меня обожгло резким уколом ненависти к Майку.
Как же я хотела его ударить, чтобы он понял. Чтобы извинился.
Ему ведь всё равно — а из-за него Хейли сейчас разбита.

Но Норт прав — лучше узнать сейчас, чем позже.

Хейли медленно поднялась с коврика.
Я внимательно следила за каждым её движением.
Думала, что она скажет: «я ненавижу мужчин» или «я больше никому не поверю».

Но она посмотрела на меня — с решимостью.
Её глаза всё ещё блестели от слёз… но в них появился свет.

Она сказала тихо, но отчётливо.
Так, будто доверяет мне самое важное:

— Ясмин…
сделай меня мусульманкой.