глава 1
{~Всё начинается с взгляда. Всегда.~}
{¡|— Эдгар Доган. !|}
start
Холодный металл перил впивался мне в спину сквозь тонкую ткань рубашки. Я затянулся, и красное жаркое пламя сигареты на мгновение разогнало темноту. Курение редко приносило успокоение, но сегодня это был единственный способ заглушить внутренний гул — предбоевой гул, что собирался где-то под рёбрами и звенел в висках.
Здесь, в этом глухом коридоре, ещё можно было притвориться, что ничего не случится. Что вот-вот прозвучит сирена отмены, и все разойдутся по домам. Но реальность была твёрдой и непоколебимой, как бетонная стена у меня за спиной.
Шаги, приближавшиеся, были быстрыми и знакомыми. Я даже не обернулся, когда он остановился рядом, опершись плечом о стену.
— Две минуты, — прозвучал голос Карла. Спокойный, привычный, без тени тревоги.
Я кивнул, выдыхая струйку дыма в влажный воздух. Лишь тогда повернул голову к нему.
Он выглядел молодо, даже слишком молодо для этого места. Чёткие и выразительные черты лица, словно высеченные резцом. Короткая стрижка «под ноль» делала его образ собранным и суровым, а небольшая круглая серёжка в ухе придавала этой суровости лёгкий бунтарский шарм. Густые, прямые брови заставляли думать, что он всегда чем-то недоволен, но я знал — это просто привычная концентрация. Его тёмные карие глаза были по-настоящему проницательными. Сейчас они были слегка прищурены, внимательно всматриваясь в меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Они не были просто тёмными пятнами — в них была глубина и тепло дерева, но сейчас в них отражался холодный блик аварийного фонаря где-то сверху. Прямой нос, чётко очерченные, сжатые губы, резкая линия челюсти — всё это создаёт образ спокойствия и силы. Он уже был готов. Я — ещё нет.
— Две минуты, — повторил я глухо, опуская взгляд на сигарету, что уже догорала.
Карл молча протянул руку. Я кивнул, передавая ему последний кусочек жара. Он приткнул окурок к подошве ботинка, осторожно туша, и спрятал его в карман. Жест, привычный до автоматизма.
Дальше не было смысла тянуть. Я выпрямился, отталкиваясь от перил. Тело напряглось, каждый мускул вспомнил, зачем он здесь. Внутренний гул внезапно утих, превратившись в холодную, тяжёлую целеустремлённость.
— Пойдём, — бросил я, и голос мой вдруг стал грубым, чужим.
Карие только кивнул, и мы одновременно двинулись вниз по коридору, навстречу рёву толпы и ярости, что ждала за углом. Последние секунды мира оборвались. Оставалась лишь схватка.
В предбоевой комнате пахло лекарствами, потом и страхом. Воздух был густой, тяжёлый. Тренер, молча, с лицом, высеченным заботой, уже ждал. Его руки, толстые и мощные, обматывали мои кисти бинтами. Каждый движение было чётким, отшлифованным годами. Трещание ткани, что туго натягивалась, было единственным звуком, кроме моего собственного дыхания.
Две минуты. От дверей до ринга. Семьдесят секунд. Вся жизнь сведена к этому.
Никто не понимает того кайфа, когда стоишь в полном ожидании и ждёшь рукопашного боя. Может, это лечит мои психические травмы, как утверждает сестра. Но — плевать, мне на это — мне всё равно. Когда ты в чужой крови, главное, что она не твоя. Это игра на выживание, а не какая-то красивая обёртка. Жизнь всегда тащит в себе кучу дерьма. И в неё входят также люди.
Бинтование закончилось. Перчатки. Тяжёлые, неестественно большие. Тренер хлопнул меня по плечу, что-то пробурчал, но я не слышал слов. Лишь видел движение его губ. Мой взгляд был направлен внутрь себя. Я пытался найти там ту точку, тот холодный, беспощадный стержень, который позволяет превратиться в оружие.
Дверь открылась. Рёв ударил в уши волной физической боли. Прожекторы впились в меня, на миг ослепив. Я пошёл по тёмному проходу к свету. Карл шёл впереди, его спина — прямая, решительная линия. Мне оставалось лишь идти за ним.
Каждый шаг давался тяжелей. Вес перчаток, вес взглядов. Но с каждым шагом внутреннее сомнение утихало, выжигалось адреналином, что начинал ходить волнами по жилам.
Просто бой. Лишь он и я. Всё остальное — не существует.
Я перелез через канаты, чувствуя их шершавость под пальцами. Ринг под ногами был пружинист. Воздух тут пах смолой, старым потом и чем-то сладковатым — запахом толпы.
Соперник уже был там. Догас Оран. Он был больше. Его рост около двух метров. Широкие плечи, злобный взгляд из-под нахмуренных бровей. Горн прозвучал, как удар по сердцу.
Первый шаг. Первая разведка. Мы оба кружили, пытаясь прочитать намерения друг друга. Воздух трещал от напряжения.
Он атаковал первым — быстрый, как гадюка, удар. Я отступил, почувствовав ветер от его перчатки у своего подбородка. Сердце заколотилось, не от страха, а от возбуждения. Инстинкт победил мысли.
Видеть. Видеть всё.
Его плечо задрогнуло перед следующим ударом. Я успел отреагировать — нырок вниз, затем мощный апперкот в корпус. Удар дошёл цели. Я почувствовал приятную вибрацию, прошедшую по всей руке, и глухой стон, вырвавшийся у соперника.
Всё изменилось. Теперь это был не бой, а танец. Жестокий и опасный, но танец. Свет прожекторов превратился в ослепляющую точку, рёв толпы — в отдалённый гул океана. Существовал лишь я, моё дыхание и цель передо мной.
Я бью. Он бьёт в ответ. Боль вспыхивает, но она далёкая, не моя. Она лишь сигнал, информация. Я двигаюсь, уклоняюсь, атакую снова. Тело помнит всё, чему его учили. Разум молчит, дав ему волю.
Гонг. Последний раунд. Ноги весят сто пудов, каждый вдох пылает в лёгких. Он тоже измотан, мой соперник. Кровь размазана по всему телу, он дышит ровно, хрипло, наклонившись вперёд. Мы оба знаем — всё решится одним ударом.
Он делает выпад, раскрываясь. И в этот момент времени достаточно, чтобы всё заметить. Его впалые глаза, дрожь уставших мышц на ногах, открытый подбородок.
Мой кулак идёт сам. Тяжёлая перчатка, налитая свинцом, становится частью меня. Это не просто удар. Это высвобождение. Выплеск всей злости, страха, сомнений, что копились годами.
Удар попадает в челюсть. Но звук не раздаётся сразу.
Вместо рёва толпы — внезапный, пронзительный свист. И детский крик. Мой крик из прошлого.
Мне пятнадцать. Подвал. Запах влаги, пыли и дешёвого пива. Самодельный ринг из верёвок. Вокруг — старшие парни, их глаза блестят от ожидания жара. Мой первый бой. Не за победу. За уважение. За место под солнцем.
Соперник — парень на две головы выше. Я бился как зверь, из отчаяния, с покрасневшими от слёз и напряжения глазами. Чувствовал, как разбиваются губы, солёный вкус крови на языке. Я не мог проиграть. Не мог. Каждый удар был мольбой, каждый блок — мантрой выживания.
Последний удар. Я собрал все силы, что остались, и вонзил кулак ему в живот. Он скривился, захлёбываясь. Настала тишина. И в эту самую тишину, когда я стоял, дрожа, с поднятыми руками, ворвался пронзительный свист полицейского вмешательства.
Дверь подвала с громом выбили. Свет фонарей в темноте. Крики: «Все на пол!». Паника. Свистки. Беготня. Кто-то толкнул меня, я упал на грязный пол, смотря в запотевшие ботинки копов. Не страх. Пустота. И горькое осознание: всё напрасно.
Реальность вернулась мощным гулом. Мой удар достиг цели. Соперник валится на канвас, словно поваленное дерево. Судья бросается между нами.
Рёв арены заглушает тот далёкий свист. Свет слепит сильнее, чем прожекторы полицейских машин.
Я стою, тяжело дыша, глядя на неподвижное тело. Победа. Но на губах всё ещё солёно-горький вкус крови из подвала. И ощущение, что сейчас врываются свистки и всё это окажется напрасным.
Гонг. Раунд закончился. Я возвращаюсь в свой угол, к воде, что льётся на меня, к голосу тренера, который наконец пробивается сквозь шум в голове.
Я не сдержался. Адреналин всё ещё пылал в крови. Я выпрыгнул через канаты, не касаясь их, и приземлился прямо перед трибунами, подняв обе руки. Крики стали ещё громче. Я закрыл глаза, чувствуя этот момент, эту сладость, что была горче любой поражения.
И вдруг кто-то кинулся мне на шею. Знакомый парфюм, что пробился сквозь запах пота и крови. Мягкое тело прижалось к моему липкому от пота телу.
— Ты просто бог! — голос прозвучал прямо у уха, пронзительный и пьяный от эмоций.
Она откинула мою голову назад, и губы грубо врезались в мои. Солёные от слёз или пота — я не разбирал. А потом был язык. Настойчивый, горячий, знакомый. Этот поцелуй был не нежностью, а ещё одним взрывом, продолжением боя. Он был полон присвоения, самодовольства и чего-то такого, от чего в груди остыло, несмотря на всю эту жару.
Я мгновенно отстранился, едва не столкнув бывшую с ног. Моя рука всё ещё была поднята в жесте победы, но улыбка сошła с лица.
Передо мной стояла она. Элиф. Её глаза блестели азартом, который я помнил очень хорошо. Он появлялся всегда, когда она видела что-то яркое, сильное, победное. Что-то, чем можно овладеть. Элиф — тонкая и грациозная, словно цапля. Её лицо украшали резкие, но очень нежные черты: тёмные, аккуратно изогнутые брови, прямой нос и стройные губы. Волосы, густые и чёрные, как ночь, она часто собирала в низкий пучок, что открывало внимательный и проницательный взгляд её тёмно-ореховых глаз. В внешности есть спокойная, но крепкая внутренняя сила.
— Что ты тут делаешь? — голос мой прозвучал хрипло, лишённый всех эмоций, кроме удивления.
Она лишь хитро улыбнулась, словно сделала что-то невероятно умное.
— Я же говорила, что приду на твой бой. Поздравляю, чемпион.
Она снова протянула руку, чтобы коснуться, но я шагнул назад. Рёв толпы вдруг показался мне далеким и ненужным. Поднятая рука победы обрела свинцовую тяжесть. Победа внезапно показалась чужой. А тем, что уже хотят отобрать. Или испортить.
Я оттолкнулся от неё, словно от раскалённого железа, и, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Оскорбительный крик утонул в общем гаме. Мне было всё равно. Мне нужно было воздуха. И сигарета.
Я вышел в глухой коридор, где всё и началось. Теперь тут было тихо и пусто. Прислонившись плечом к холодной стене, я зажёг сигарету. Затяжка была глубокой, жаркой, но сегодняшний дым не принес покоя. Он был горьким.
Вспышка фотографии на столе. Отец, седеющий не по годам, сидит, склоняя голову на руки. Адвокат с мрачным лицом что-то монотонно объясняет, положив перед ним бумаги. «...лучше признать вину... соглашение со следствием... минимизировать срок...»
Я стою в дверях, оцепеневший. Он поднимает на меня взгляд. В этих глазах, что я знал с детства, не было ничего знакомого. Лишь пустота, а потом — внезапная, звериная ярость.
«Ты!.. Это всё из-за тебя! Твои бои! Твои проблемы!» Он вскочил с места. Я даже не успел отступить. Первый удар по затылку повалил меня на пол. Потом — пинки. Тяжёлые, бессмысленные. Адвокат пытался что-то говорить, но его голос был далёким, как шум за стеной. Я не защищался. Лишь смотрел на его искалеченные работой руки и чувствовал не боль, а разоряющий стыд. Дело было не в том, что он меня бил. А в том, что он был прав.
Резко кто-то толкнул меня в плечо. Я вздрогнул и оторвался от стены. Передо мной стоял Карл, его карие глаза пристально изучали моё лицо.
— Эй, что с тобой, боец? — его голос был грубоват, но в нём чувствовалась искренняя забота. — Как будто призрака увидел.
Я горько усмехнулся, выпуская струйку дыма.
— Впервые я почувствовал вкус победы восемь лет назад, — сказал я тихо, глядя сквозь него в прошлое. — И теперь это последний. На этом месте.
Карл помолчал, кивнул. Он всегда всё понимал без лишних слов.
— Всё-таки едешь? — спросил он просто.
Я отбросил сигарету и потоптал её ботинком. Последний окурок. Последний бой.
— Да, — моё слово прозвучало окончательно и безвозвратно.
Больше ничего не требовалось обсуждать.
Карл достал из кармана свою пачку, постучал ею по руке, вынул две сигареты. Одну мне, себе вторую. Зажёг, затянулся глубоко, выдыхая дым кольцами в влажный воздух коридора.
— Ты только с боя, — сказал он, прищурившись. — Откуда у тебя сигареты? Вообще-то ты бросил.
Я глянул на ту сигарету, что он мне дал, затем на свою, потушенную у ноги. —Не бросал, — признался я.
Он хитро улыбнулся, кивнул, словно говоря «я так и знал». Потом помолчал, глядя в темноту в конце коридора.
— Я еду с тобой, — вдруг объявил брюнет, словно дело было решено.
Я глянул на него в сторону.
— Зачем? — спросил я. — У тебя тут всё. Карьера, слава.
Он оторвал взгляд от темноты и повернул ко мне свои проницательные карие глаза. В них играла искра.
— Эй, без тебя и шалаш не дом, — сказал он просто, без пафоса, как о чём-то само собой разумеющемся.
Я не выдержал и улыбнулся уголком губ. Эта старая, детская поговорка с наших тренировок в подвале звучала теперь иронично и искренне одновременно. Она напоминала всё: и первые синяки, и совместные побеги от полиции, и эту сумасшедшую идею стать кем-то.
Сказать больше было нечего. Я кивнул, оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Он шёл рядом, наши шаги звучали в унисон по пустому бетону.
Ночное небо, затянутое городскими огнями, казалось мне сейчас чище, чем когда-либо. Я подошёл к своей машине Aston Martin Vantage красного цвета, что стояла в стороне, под фонарём. Ключи звякнули в руке.
В последний раз оглянулся на освещённый портал спорткомплекса. На эту жизнь.
Потом открыл дверь и сел за руль.
Дорога домой казалась бесконечной. Город, освещённый огнями, оставался позади, меняясь предместными пейзажами, а потом совсем глухими дорогами. Тишина в салоне была глубокой, насыщенной невысказанными мыслями. Карл спал на пассажирском сиденье, утомлённо откинув голову.
Наконец в темноте вырисовался знакомый силуэт небольшого дома. Одна лампа горела на веранде — светильник, который я никогда не гасил. Я заглушил двигатель, и тишина навалилась с удвоенной силой.
Мы вылезли из машины, молча идя к двери. Я уже протянул руку к ключу, когда дверь открылась сама.
На пороге стояла Марьям.
Свет с веранды падал на её лицо, подчёркивая высокие скулы и густые тёмные волосы, что спадали волнами на плечи. В руке тлела сигарета, дым стелился в холодном воздухе. Она была в старом свитере моего отца, слишком большом для неё, но это не делало её менее грозной.
— Ну что, наш чемпион вернулся? — голос был низким, спокойным, но в нём ощущался стальной подтекст. Она выпустила струйку дыма прямо в ночь. — Снова сломал себе морду, а я должна это чинить.
Я попытался пройти мимо, но она перегородила путь, впившись в меня теми самыми спокойными, всезнающими глазами.
— Марьям... — начал я.
— Молчи, — она резко кивнула на мои разбитые костяшки. — Деньги на стол. Иди мойся. Пахнешь как денди-шахтёр после смены. А потом на кухню. Расскажешь, как всё было.
Она отступила, давая пройти. Я, послушный, прошёл в дом, кинув конверт с выигрышем на старый деревянный стол в коридоре. Карл молча кивнул Марьям и направился в глубь дома, зная, что здесь его не ждут.
Горячий душ смыл пот, кровь и засохшую грязь. Я одел чистый спортивный костюм и, набираясь мужества, вышел на кухню.
Марьям сидела за столом, перед ней стояла аптечка. Она молча указала мне на стул. Процесс начался: сначала антисептик, что жёг как сто чёртов, затем мазь, бинты. Её руки были уверенными, быстрыми, но не нежными. Работа мастера.
— Франция, — вдруг начала она, не поднимая глаз от моей руки. — Страна самовлюблённых эгоистов. Они думают, что культура и вино решают всё. Их улицы пахнут парфюмом и предательством.
Я знакомо вздохнул. Это была любимая пластинка.
— Они захватывают чужие земли, называют это «культурным обменом», а потом смотрят на тебя свысока, как на насекомое. Их язык... — она с силой затянула бинт, и я поморщился. — Их язык звучит как постоянное нытьё. Они никогда не говорят прямо. Всегда вокруг да около, всегда намёки.
Она отложила ножницы, на мгновение остановившись, чтобы зажечь новую сигарету.
— Ты хочешь поехать туда? Стать для них цирковым медведем? Чтобы они хлопали тебе, наевшиеся пота и крови, а потом снимали с тебя деньги, как с банкомата?
Она выдохнула дым и посмотрела на меня прямо. В тёмных глазах горела не просто ненависть. Там была глубокая, живительная обида. Обида за что-то, о чём она никогда не говорила прямо.
— Они не стоят того, чтобы ты ломал ради них кости, — сказала брюнетка уже тише, закрывая аптечку с щелчком. — Но ты всё равно поедешь. Потому что ты дурак. Иди спать. Завтра рано вставать.
Она погасила сигарету в подсвечнике.
Телефон был другим, карманным, о котором она не знала. Тем, что лежал в тайнике под сиденьем машины вместе с ключами от того места.
Я украдкой посмотрел на её спину. Она была напряжена, плечи сжаты. Я медленно, незаметно, протянул руку к карману штанов, что висели на спинке стула. Пальцы нащупали холодный металл и стекло.
Экран вспыхнул в темноте под столом. Сообщение от юриста, сухое и деловое: «Документы подписаны. Ангар за вами. Поздравляю.»
Кулак сжался мгновенно, разрезая только что перевязанные раны. Боль пронзила руку, но она была приятной. Своей. Победной.
Я быстро стёр сообщение, выключил телефон и молча положил его обратно в карман. Когда поднял голову, Марьям как раз возвращалась ко мне. Проницательные тёмные глаза пронизывали меня насквозь.
— Что там? — спросила она, бросив полотенце на стол.
— Реклама, — я собрался с мыслями, сделав лицо пустым. — Предлагают страхование. От несчастных случаев.
Она ещё несколько секунд пронзительно смотрела на меня, словно пытаясь прочесть мысли, скрывавшиеся за спокойным выражением лица. Затем кивнула и отвернулась.
— Дуракам не везёт. Тебе оно не нужно, — буркнула она, отходя к своей комнате.
Я остался сидеть за столом, слушая, как в голове жужжат мысли. Ангар. Пустой склад, запах смазки и старого кирпича. Место, где можно было скрыться от всего: от ненависти, от глаз толпы, от собственного прошлого.
Марьям ненавидела Францию за абстрактные предательства и эгоизм. А я покупал себе кусок свободы здесь, у них же под носом, и прятал это от неё. Это была моя тайна. Мой последний ринг. И она никогда не должна была об этом узнать.
Я посмотрел в окно, в темноту, где стояла моя машина. Под сиденьем лежали не только ключи. Там лежал мой выход. И я его нашёл.
Я включил свет. Моя комната. В последний раз.
Стены, покрашенные в нейтральный серый, были почти пусты. С них сняли плакаты с легендами бокса, оставив лишь тусклые прямоугольники свежего цвета. Полки опустели. Большинство вещей — то, что действительно имело ценность, — я давно перевёз в Орлеан. Здесь осталось лишь необходимое на последние дни: несколько футболок, спортивный костюм, обувь. Кровать без белья, с голым матрасом, напоминала, что всё это — уже прошлое.
Я рухнул на матрас, чувствуя, как усталость побеждает адреналин. Тело гудело, мир за рваными шторами расплывался.
Ночь казалась живой. Асфальт под колёсами стонет, ревёт, словно тоже несёт нас вперёд. Vantage подо мной, но звук — чужой, дикое, знакомое, как биение сердца прошлого. Я чувствую, как мощность рвёт нас в темноту, и не могу оторвать рук от руля.
Она рядом — ощутимая, реальная, как сам ветер. Смех смешивается с ревом двигателя, словно этот звук создан только для неё. Тело чуть наклоняется вперёд, словно она сама тянет машину быстрее. Волосы бьются в ритме скорости, и я чувствую, как они касаются моей руки.
Пальцы находят мою руку на коробке передач. Всё замирает на миг — лишь этот прикосновение, лишь этот момент. Время растягивается, и я почти чувствую, как этот сон дышит вместе с нами.
Мы летим. Скорость стирает всё лишнее. Фонари превращаются в длинные золотые полосы, тьма вокруг расступается, а дорога тянется в бесконечность. Мир, как будто, остался позади — со всеми проблемами, со всем, что болело. Есть лишь мы двое и этот полёт.
Смех становится тише, но теплее, и я знаю, что она смотрит на меня, даже если не вижу её лица. Мне не нужно его видеть — важно лишь, что она здесь, со мной.
Дорога не имеет конца, и я не хочу, чтобы он у неё был. В этой темноте, в этой скорости, в этом безумии есть нечто большее, чем свобода. Есть мы.
Резкий скачок. Мир. Голос прорезает сон, как нож.
— Братцы! Сумки собраны! У нас час поджимает, мы едем во Францию, не забыл?!
Марьям. Голос раздавался из коридора, резкий и нетерпеливый.
Я вскочил, сердце колотилось, смешивая реальность со сном. Девушка... Кто? Лицо уже расплылось, остался лишь привкус чего-то светлого и болезненно-искреннего.
— Иду! — сипнул я, слетая с кровати.
Собираться пришлось быстро. Половина вещей исчезла, превратившись в те же коробки в ангаре. Я дернул последние вещи в спортивную сумку, бросил взгляд на пустую комнату. Больше ничего не держало.
Аэропорт.
Шум, суета, голоса со всех уголков мира. Марьям, словно генерал, руководила процессом: регистрация, паспортный контроль. Она была сосредоточена и серьёзна, её ненависть к Франции временно уступила организационному азарту. Карл помогал, спокойный и молчаливый.
Я устроился в кресле у окна в салоне самолёта. Гул двигателей был однообразным, убаюкивающим. Перед глазами снова проплыли тени: ринг, удар, холодный взгляд отца, смех девушки из сна...
Я закрыл глаза. И провалился.
Проснулся от нового гула. Не двигателей. Какое-то объявление. Французская речь, плавная, мелодичная и такая чужая, лилась из динамиков. За иллюминатором — серое небо, бетонные взлётные полосы и надписи, которые я не мог прочесть. Воздух в салоне изменился. Он уже пах не домом.
Мы приземлились. Франция.
Марьям уже стояла в проходе, сжатая как пружина. — Ну, ребята, добро пожаловать в вражеский лагерь, — сказала она, и в голосе снова зазвучала знакомая сталь. — Не разевайте рты, вы здесь не туристы.
Я посмотрел в иллюминатор. Чужая земля. Новый ринг. Новый бой. Но где-то здесь, в этой стране, которую она так ненавидит, был и мой ангар. Моя тайна. Моя Vantage, что должна была приехать через неделю.
Я взял сумку и пошёл за ней навстречу новой жизни, в которой всё придётся начинать с нуля. И сражаться не только с соперниками на ринге, но и с собственными демонами и тенями прошлого.
Такси подъехало не к общежитию, а к большому, солидному двухэтажному дому в старом квартале Орлеана. Марьям вышла, оценивающе оглядев его.
— Что это? — голос был полон подозрения.
— Дом, — коротко ответил я, протягивая ей ключи. — Наш.
Она молча взяла ключи, взгляд был полон вопросов, на которые у меня не было желания отвечать. Потом, не сказав больше ни слова, она повернулась и ушла к двери, её осанка выражала чистую злость и смущение.
Я не смотрел, как она входит. Почувствовав облегчение, я набрал номер.
— Алло? — послышался низкий, хрипловатый голос.
— Ну что, старик, узнаёшь? — спросил я, играя.
— Кто это?
— Дьявол. Пришёл за твоей душой.
— Эдгар? Серьёзно? Где ты?
— Рядом с моим домом. Хочу заехать к тебе. Нужно купить машину на эту неделю, а то моя приедет позже.
— Ладно, конечно. Дай телефон таксиста.
Диего продиктовал адрес. Мы поехали. Город проплывал за окном — иной, чуждый, но уже не так враждебен, как казалось из уст Марьям.
Мы остановились перед необычным зданием. Это был не дом в привычном смысле, а скорее две отдельные резиденции, соединённые под одной крышей. Нижний этаж с отдельным входом выглядел как нечто закрытое. Верхний — наша цель.
Я расплатился с таксистом и вышел, оглядываясь. Воздух пах старым камнем и влагой. Нервы сыграли. Я вынул из кармана пачку сигарет, зажёг одну, пытаясь успокоить внутреннее дрожание. Затяжка была глубокой, жаркой.
И тогда я поднял взгляд.
На балконе верхнего этажа стояла она. Солнечный луч играл в её светло-каштановых волосах, переливая их золотом. Они спадали мягкими волнами на плечи, обрамляя лицо с тонкими, утончёнными чертами. Но больше всего поражали глаза — светлые, зелёновато-голубые, словно вобравшие в себя весь свет утренней росы. Они казались одновременно наивными и глубокими, скрывая целую историю. Длинные мягкие ресницы едва дрожали от лёгкого ветерка. Девушка была одета в простое белое платье, подчёркивающее деликатность и контрастировавшее с тёплым оттенком кожи. На шее блестело массивное золотое украшение — единственный смелый акцент во всём образе.
Я не мог отвести глаз. Она не замечала меня, глядя куда-то вдаль, и в этот миг была какая-то невозмутимая, хрупкая красота.
Вдруг кто-то грубо толкнул меня в плечо. Я аж отлетел вперёд, едва не уронив сигарету.
— Не смотри так на Алисию, — прогремел рядом голос Диего. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было хмурым. — Она для меня как сестра. Убью, чувак.
Я ещё раз взглянул на балкон. Девушка исчезла. Вздохнув, я повернулся к другу.
— Мне всё равно, — ложно буркнул я, отводя взгляд. — Давай, поехали. Покажи своё оружие.