Беру 7
Скелет по-паучьи скатывается вниз по стене и прыгает ей на спину. Со всех ног подбегаю и хватаю его за голый позвоночник — пытаюсь оторвать, — но острые пальцы скелета держат крепко, как крючья. Обеими руками хватаю его за череп и тяну на себя, пока он не впился Ире в шею. Тварь невероятно сильна, несмотря даже на иссохшие шейные сухожилия. Клацая зубами, она продолжает тянуться к Ире.
— Об стену! — выплевываю я. Ира всем своим весом роняет скелет на кирпичи. Его хватка ослабевает ровно настолько, чтобы я успела оторвать череп от шеи и жахнуть им об оконный карниз. Череп трескается. Зажатое в моих ладонях безликое лицо смотрит прямо на меня. И пусть на нем застыла неизменная ухмылка, моя голова полна возмущенных воплей:
ПРЕКРАТИ. ПРЕКРАТИ. МЫ — ЦЕЛЬ ТВОЕГО БЫТИЯ.
Снова бью его о кирпич. Трещина в черепе становится больше, хватка твари ослабевает.
ТЫ СТАНЕШЬ ОДНИМ ИЗ НАС. МЫ ПОБЕДИМ. МЫ ПОБЕЖДАЛИ ВСЕГДА. МЫ...
Пригибаю тварь к земле и пробиваю череп каблуком. Кости дергаются и замирают. Гул стихает.
Хватаю Иру за руку, чтобы спрятаться с ней в таунхаусе, но тут происходит еще кое-что. Череп под моей ногой дергается, раздавленный мозг рассыпается в прах, а челюсти вдруг открываются и издают тоскливый, жалобный зов — клич подбитой птицы, ничуть не похожий ни на костяной гул, ни на рык сломанного рога. Меня охватывает ужас при мысли, что, наверное, мы стали свидетелями последнего вздоха наконец растворяющейся в небытии иссушенной души этого существа, когда-то давным-давно тоже бывшего человеком. Ира вздрагивает. Будто в ответ на этот зов вдалеке со всех сторон раздается странный лязг и скрежет. Краем глаза замечаю движение и смотрю вверх. Все окна наполнены безгубыми лицами — они зловеще ухмыляются нам, как суд присяжных из какого-нибудь кошмара.
— Что происходит? — устало спрашивает Ира. Я не хочу отвечать. Я боюсь, что она уже на грани, а мой ответ не подарит ей надежды. Но изо всех окон на нас пялятся безглазые черепа, и никакого другого объяснения я не вижу.
— Кажется... им нужны мы, — говорю я. — Мы с тобой. Они знают... кто мы.
— Кто мы?
— Те, кто... это начал.
— Ты издеваешься? — взрывается она, бешено озираясь вокруг. Грохот костяных ног становится все громче. — Они еще и злопамятные? И охотятся на нас, потому что мы случайно устроили в их дурацком аэропорту-призраке маленькую заварушку?
Ира, Ира , — шепчет у меня в голове Саши. Я слышу, он улыбается. — Посмотри на меня, детка. Посмотри на Л,и ты сама все поймешь. Эти твари слишком практичны, чтобы вынашивать планы мести. Им нужны только вы. И не потому, что вы подняли эту смуту, а потому, что доведете дело до конца, и они это знают.
Паника на лице Иры сменяется внезапным пониманием.
— Боже мой, — шепчет она. Я киваю.
— Они нас боятся?
— Да.
На секунду она задумывается, глядя в землю, потом, резко кивнув и прикусив губу, снова оглядывается.
— Ладно-ладно, я поняла. Пошли.
Ира хватает меня за руку и тащит за собой. Прямо туда, откуда к нам несется грохот костей.
— Что ты... делаешь? — выдыхаю я, едва за ней поспевая.
— Мы на главной улице, — объясняет она. — Тут совсем рядом меня встретили папины войска, когда я уехала домой. Тут за углом...
Он там. Старый красный "мерседес", ждущий поперек дороги, как верный шофер. А в трех кварталах — авангард Костей; они мчатся к нам с безоговорочным, непоколебимым упорством. Прыгаем в машину. Ира заводит мотор, резко разворачивается и принимается лавировать между останками автомобилей, сгрудившихся в последнюю пробку в городе. Кости не сдаются, скачут вперед с упрямством самой смерти, но постепенно отстают.
— Куда мы... едем? — спрашиваю я, клацая зубами на ухабах.
— Обратно в Стадион.
— Что? — удивляюсь я.
— Если им нужны только мы с тобой, значит, они за нами погонятся. Бросят всех твоих зомби и помчатся за нами. Мы можем привести их прямо к воротам.
— А... потом?
— Спрячемся внутри, а с ними разберется Оборона. Им никогда не прорваться в Стадион, разве что они летать умеют. — Она бросает на меня быстрый взгляд. — Ведь не умеют, да?
Я держусь за приборную панель и смотрю сквозь лобовое стекло, а Ира на сумасшедшей скорости гонит машину вперед.
— В Стадион, — повторяю я.
— Да знаю я, что ты думаешь. Что для тебя это чистое самоубийство. А по-моему, все обойдется.
— Как? Твой...
— Папа хочет тебя убить, да-да. Просто он... ничего уже не видит. Зато Рози, возможно, нас поймет. Я его с детства знаю, он мне всю жизнь был вместо дедушки... он не слепой, хоть и в очках. Кажется, Рози догадывается, что происходит.
Оторвавшись от Костей в извилистых переулках, мы возвращаемся на главную улицу и въезжаем в незаконченный участок Коридора-i. Между бетонными стенами ведущая прямо к Стадиону улица расчищена и от машин, и от мусора. Ира сбрасывает передачу и разгоняется так, что антикварный мотор заходится ревом. На горизонте нарастает крыша Стадиона, вздыбившегося, как огромный каменный зверь. Давайте, детишки, заходите ко мне в рот. Зубы? А что зубы? Не обращайте внимания.
За нами гонится верная смерть, и мы несемся от нее через сердце города навстречу смерти чуть менее неизбежной. Вскоре так хорошо знакомый рев моторов и лопающийся попкорн автоматных выстрелов становятся ближе — их больше не глушит расстояние. Бетонные стены сменяются пустыми блоками арматуры, и перед нами открывается панорама битвы.
Город-Стадион осажден. Как будто предвидя наш план, вереницы Костей мчатся со всех сторон к его стенам, перепрыгивают машинные остовы, как кошачьи скелеты на четырех лапах. Пули и гранаты бьют витрины, опрокидывают светофоры, но со всех сторон набегают все новые и новые Кости. Они не нуждаются в том подкреплении, которое мы им ведем. Мне вдруг вспоминается наша последняя поездка. Фрэнк и Ава, с ветерком мчащиеся по несбыточной мечте золотого века, теплая рябь цветов и птичьего пения, улыбающиеся глаза сочного синего цвета. Неужели все это время лишь розовые очки отделяли нас от кромешного ада и бессчетных демонов, отчаянно скребущихся в стекло?
Так быть не должно. Не должно. Я смотрю на растущую орду скелетов, как будто никогда раньше не видела ходячего трупа. Откуда их столько? Все мои знания о процессе разложения не объясняют их количество. Чтобы плоть окончательно отсохла, обычно требуются годы. Даже если Кости сбежались из соседних городов на какой-то призыв к оружию... все равно их слишком много.
Или перемычка песочных часов расширяется и это новое лицо чумы? Сильное, жестокое, набирающее мощь и скорость?
Ира смотрит на меня с внезапным страхом:
— Как ты думаешь...
— Нет, — говорю я. — Едем. Поздно... менять план.
Она гонит дальше. Виляет между свежими кратерами на мостовой, прыгает через бордюры, мчится по тротуару, как заправский алкаш, сбивая Костей-пешеходов. Элегантный "мерседес" постепенно превращается в мятую помоечную развалину.
— Смотри! — кричит Ира. — Вот он!
Она гонит к воротам, трубя в гудок. Мы подъезжаем ближе, и я узнаю полковника Россо. Он стоит у ворот за баррикадой из бронированных джипов и выкрикивает команды. У самой баррикады Ира резко бьет по тормозам и выпрыгивает из машины.
— Рози! — вскрикивает она на ходу. Я едва поспеваю за ней к воротам. — Пусти нас, пусти нас внутрь!
Солдаты поднимают винтовки и переводит взгляд с меня на Россо. Я готовлюсь к пуле в мозг, которая закончит все раз и навсегда. Но полковник машет рукой, и нас пропускают. Добегаем до ворот, солдаты смыкаются у нас за спинами и целятся в наших преследователей.
— Мисс Каберне, — недоумевает Россо. — Ну как, уже спасли мир?
— Еще нет, — отвечает Ира. — Мы столкнулись с непредвиденными обстоятельствами.
— Я заметил, — отвечает полковник, глядя на надвигающуюся костяную армию.
— Вы ведь с ними справитесь?
— Думаю, да, — говорит он, указывая на солдат. Они скашивают первую волну, а затем неловко перезаряжаются и чуть не опаздывают ко второй. — Надеюсь, что да.
— Пожалуйста, не говори папе, что мы здесь.
— Ира... что ты творишь?
Ира сжимает его жилистую руку:
— Я ведь уже сказала.
Россо чуть-чуть приоткрывает тяжелые ворота.
— Насчет твоего отца ничего не могу обещать. Он теперь... совсем не тот человек, которого я знал когда-то.
— От судьбы не уйдешь. Спасибо, Рози. Ира целует Россо в щеку и проскальзывает в щель.
Я замираю на пороге. Россо придерживает дверь одной рукой и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Смотрю на него в ответ. Он молча распахивает дверь и отступает. Киваю ему и следую за Ирой.
Мы снова в крысином лабиринте Стадиона. И здесь мы тоже вне закона. Ира решительно шагает вперед, быстро корректирует маршрут по дорожным знакам, делает резкие повороты. Тяжело дышит, но ингалятор не достает. Мы никогда еще не были такой идеальной парой: в грязной, окровавленной, изорванной одежде, теперь мы еще и пыхтим хором.
— Куда ты... идешь? — спрашиваю я.
Она тычет пальцем в телеэкран. На экране мелькает то лицо Ники, то надпись:
НИКА ГРИН
ОБВИНЯЕТСЯ В ВООРУЖЕННОМ НАПАДЕНИИ
ПОДЛЕЖИТ НЕМЕДЛЕННОМУ АРЕСТУ
— Она нам нужна, — объясняет Ира. — Что бы ни случилось дальше, я хочу, чтобы она была с нами, а не торчала где-нибудь в карцере.
Поднимаю глаза на огромное, зернистое изображение Ники, улыбающейся с высоты радостно — и как-то нелепо, учитывая обстоятельства.
— Мы за этим... вернулись? — спрашиваю у затылка Иры. — За ней?
— В том числе.
— У тебя... есть план, — хитрым тоном говорю я со слабой улыбкой. — Ты не просто... спасаешься.
— Вот честное слово, я была уверена, что никогда не вернусь, — отвечает Ира, не замедляя шаг. Больше мы к этой теме не возвращаемся.
Держась стены, мы обходим город по периметру. Дома скрипят и покачиваются на ветру, а протянутые высоко над головой страховочные кабели гудят, как лазерные лучи из какого-нибудь научно-фантастического фильма. Грязные улицы пусты. Видимо, пока войска Обороны брошены на борьбу с Костями, гражданские жмутся по своим шатким домикам и ждут, когда все закончится. Уже ранний вечер. Высоко в оранжевом небе солнце рассечено перьевыми облаками. Картина почти что мирная, если бы не шум битвы, доносящийся из-за стены, как свара невоспитанных соседей.
— Я знаю, где она может прятаться, — говорит Ира, остановившись у темной двери. — Раньше мы с ней все время тусовались в стенах. Сидели в вип-помещениях и прикидывались знаменитостями. Конец света тогда почти уже настал, так что было забавно воображать, будто нами еще кто-то интересуется.
Карабкаемся по лестнице на самый верхний уровень. Большая часть дверей запечатана, но на них Ира и не смотрит — она лезет в узкий проем в стене, прикрытый строительной пленкой. Я с трудом протискиваюсь за ней.
Мы в роскошной ложе для почетных гостей. Вокруг разбитых стеклянных столов валяются дорогие, обтянутые кожей стулья. На серебряных подносах кучки засохшей плесени. На барной стойке — забытые сумочки, а рядом — бокалы для мартини, как верные ухажеры, дожидающиеся своих отлучившихся попудрить носик возлюбленных, не зная, что те никогда не вернутся.
Ника сидит перед огромным окном, нависающим над далекой ареной стадиона, пьет вино прямо из бутылки и приветливо нам улыбается.
— Смотрите, — говорит она, указывая на гигантский экран, — меня по телику показывают.
Ира бросается к ней обниматься. Расчувствовавшись, они проливают часть вина на пол.
— Как ты тут?
— Нормально. А вы чего вернулись?
— Знаешь, что творится снаружи?
Как по заказу, где-то вдалеке рвется граната.
— Толпа скелетов?
— Ага. Это они нас с Л сюда загнали. Хотят убить.
Ника машет мне рукой:
— Привет, Л.
— Привет.
— Хочешь вина? "Мутон Ротшильд" восемьдесят шестого года. Я бы сказала, что вкус ничего такой, с нотками самого цимеса.
— Нет, спасибо.
Она пожимает плечами и снова поворачивается к Ире:
— Зачем скелетам вас убивать?
— Кажется, они знают, что мы собираемся сделать.
Пауза.
— А что вы собираетесь сделать?
— Сама не знаю. Изменить мир, наверное.
Ника слушает с таким же лицом, какое вчера было у Иры, когда М рассказывал ей то, что она никогда не надеялась услышать.
— Правда? — переспрашивает она, едва держа бутылку за горлышко.
— Ага.
— А как?
— Мы и сами пока не знаем. Но попробуем. А как... В процессе поймем.
Тут гигантский экран гаснет и с треском оживают огромные стадионные громкоговорители под крышей. С неба гремит знакомый голос — голос обезумевшего бога.
— Ира. Я знаю, что ты здесь. Я не позволю тебе превратиться в мать. Мягкая плоть всегда поддается твердым зубам. Она умерла, потому что отказалась стать тверже.
Несколько оставшихся внутри солдат вздергивают головы к громкоговорителям и тревожно переглядываются. Они слышат по голосу: с их командиром что-то не так.
— Наш мир под угрозой, и, возможно, до конца осталось всего несколько дней. Но ты для меня важнее всего, Ира. Я тебя вижу.
Не успели эти слова отзвучать в громкоговорителе, я чувствую спиной взгляд и поворачиваюсь. За стеклом радиорубки на противоположном конце стадиона едва различима фигура человека с микрофоном в руках. Ира смотрит на него с унынием.
— Если исчезает все, то остается голый принцип — и я от него не отступлюсь. Я все верну на свои места. Жди меня, Ира. Я иду к тебе.
Громкоговорители замолкают.
Ника протягивает Ире бутылку:
— Лехаим.
Ира отпивает глоток и передает бутылку мне. Делаю глоток. Красные винные духи пускаются в моем животе в пляс, им и невдомек, какая безрадостная тишина царит вокруг.
— И что теперь?..
— Не знаю! — огрызается Ира , не дав Нике даже договорить. — Не знаю. — Она хватает из моих рук бутылку и пьет еще.
Я стою у панорамного окна и смотрю вниз, на крыши и улицы, на микроскопическую пародию на городской рай. Я так устала от этого места, от этих тесных комнат и узких коридоров. Мне нужен воздух.
— Пошли на крышу, — говорю я.
Девушки смотрят на меня.
— Зачем? — спрашивает Ира.
— Потому что... больше некуда. И мне там нравится.
— Ты там никогда не была.
Я смотрю ей в глаза:
— Нет, была.
Долгая пауза.
— Наверх так наверх, — заявляет Ника, неуверенно переводя взгляд с меня на Иру. — По крайней мере, выиграем время... туда они полезут в последнюю очередь.
Ира кивает, все еще не сводя с меня глаз. Мы идем по темным коридорам, и чем дальше, тем менее они предназначены для общественного пользования и тем более техническими становятся помещения. Наконец мы добираемся до лестницы. Сверху на нас льется белый свет.
— Сможешь залезть? — спрашивает Ника. Хватаюсь за холодную стальную перекладину и пробую подтянуться. Руки дрожат, но в остальном никаких проблем. Поднимаюсь еще на ступень и смотрю вниз:
— Да.
Я как будто в сотый раз лезу на онемелых руках к солнечному свету. Меня охватывает безумное, пьянящее чувство — это лучше, чем кататься на эскалаторе. Девушки поднимаются за мной.
Выбираемся через люк на крышу. Гладкие белоснежные щиты сверкают в заходящем солнце. Строительные балки скульптурно изгибаются дугой. Вот и одеяло — немножко отсыревшее и заплесневелое после многих недель под открытым небом, но все на том же месте — красное пятно на белых стальных щитах.
— Боже мой... — шепчет Ника, глядя на то, что творится снаружи. Все вокруг кишит скелетами, их уже в несколько раз больше, чем войск Обороны. Неужели мы что-то не учли? Где-то ошиблись? Мысленно вижу, как они выламывают двери, перемахивают через стены, чтобы убить всех до последнего, и слышу, как злорадствует Гриджо. Мечтатели. Глупые дети. Беззаботно пляшущие ебанашки. Вот ваше счастливое будущее. Ваши сахариновые надежды. Как они вам на вкус, сцеженные из вен всех, кто вам дорог?
Саша! — мысленно взываю я. — Где ты? Что нам делать?
Мой голос отдается эхом, как молитва в темном соборе.
Саша молчит.
Смотрю, как скелеты убивают и пожирают очередного солдата. Отворачиваюсь. Мысленно заглушаю доносящиеся снизу крики, взрывы и сгустки снайперских выстрелов. Заглушаю гул скелетов, обретший уже небывалую мощь и разносящийся практически отовсюду. Заглушаю все — и сажусь на красное одеяло.
Ника ходит туда-сюда и наблюдает за битвой, а Ира медленно подходит ко мне и опускается рядом на одеяло, подтянув колени к груди. Мы сидим и смотрим на горизонт. Отсюда видны горы — синие, как океан. Очень красивые.
— Эта чума... — тихо-тихо говорит Ира. — Это проклятие... Кажется, я знаю, откуда оно взялось.
Над нами плывут полупрозрачные розовые облака, растекшиеся по всему небу тонкой филигранной рябью. Мы щурим глаза в леденящем ветре.
— Никакое это не колдовство, не вирус и не нуклонные лучи. По-моему, все гораздо серьезнее. Мы сами виноваты.
Наши плечи прижаты друг к другу. У нее прохладная кожа. Тепло ее тела будто втягивает голову в панцирь, прячась от злого ветра.
— Мы давили себя веками. Зарывались в жадность, ненависть и все остальные грехи, какие только могли придумать, пока наши души не очутились на самом дне. И это дно мы тоже проскребли... и попали куда-то... во тьму.
Где-то внизу на карнизах курлычут голуби. Вдали на горизонте мелькают скворцы, и им нет никакого дела до краха нашей дурацкой цивилизации.
— Мы сами во всем виноваты. Мы копались в земле, пока не брызнула нефть, и не перекрасила нас в черный цвет, и не обнажила все наши болячки. А теперь сидим в этом засохшем трупе прежнего мира и гнием. И будем гнить, пока не останутся одни кости и жужжание мух.
Крыша под нами дрожит. С низким, гнетущим рокотом вся стальная конструкция приходит в движение, складываясь воедино, закрывая прячущихся внутри людей от мелкой стычки, быстро переросшей в полноценное наступление.Стоит крыше сомкнуться, как от лестницы доносится грохот — кто-то поднимается. Ника выхватывает из сумки пистолет Гриджо и бежит к люку.
— Л,что нам делать? — спрашивает Ира , наконец поднимая на меня глаза. У нее влажные ресницы и дрожит голос, но она не дает воли слезам. — Или мы такие глупые, что нам море по колено? Ты вселил в меня надежду... и вот к чему это привело. По-моему, нас скоро убьют. Что делать будем?
Я смотрю на ее лицо. Вглядываюсь в каждую пору, каждую веснушку, каждый прозрачный волосок. И все слои, что под ними. Плоть и кости, кровь и мозг, вплоть до той непознаваемой силы в глубине, силы жизни, души, пульсирующей в каждой клеточке, склеивающей их — миллионы, — чтобы в итоге получилась она, Ира, полная огня, не просто кусок мяса, а нечто гораздо большее. Кто она такая? Кто? Она — всё. В химии ее тела записана история всей жизни. В боли, счастье и печали, ненависти, дурных привычках, мыслях о Боге, прошлом-настоящем-будущем, в памяти, чувствах, надеждах — в ее разуме сокрыта история вселенной.
— Что делать? — повторяет Ира, зачаровывая меня безбрежными океанами радужек. — Что нам остается?
У меня нет ответа. Но я смотрю на ее лицо, на ее бледные щеки и красные губы, налитые жизнью, нежные, как у младенца, и понимаю, что люблю ее. И если она — это все, может, в этом и заключается ответ.
Притягиваю Иру к себе и целую.
Я притягиваю ее к себе. Я прижимаю ее губы к моим. Она обвивает руками мою шею и сдавливает меня в объятиях. Мы целуемся с открытыми глазами, вглядываясь друг другу в зрачки и сокрытые за ними глубины. Языки пробуют друг друга на вкус, слюна смешивается, Ира прокусывает мою губу и слизывает капельки крови. Во мне пробуждается смерть, антижизнь. Она тянется к сиянию Ира, хочет его замарать. Но я останавливаю тьму, стоит ей коснуться Иры. Хватаю ее за хвост и давлю — и Ира делает то же самое. Мы зажимаем эту тварь между нами и обрушиваемся на нее всей нашей силой, всей нашей яростью. И что-то происходит. Тварь меняется. Она вертится, корчится, выворачивается наизнанку — превращается. Превращается во что-то новое. Меня пронизывает смесь исступленного восторга и боли, мы отпускаем друг друга и падаем, хватая ртами воздух. Мои глаза терзает какая-то резкая, скручивающаяся боль. Я смотрю на Иру — ее радужки мерцают. Волоконца дрожат и меняют свой цвет. Ярко-голубой наливается свинцово-серым, который нерешительно дрожит, мерцает — и вдруг вспыхивает золотом.
Ярким и солнечным, какого я не видела ни у одного человека. В это же мгновение мои ноздри заполняются новым запахом. Он похож на запах жизни, но в то же время совершенно другой. Это запах Иры — это мой запах. Он бьет из нас как фонтан феромонов, такой мощный, что я почти вижу струи.
— Что... — шепчет Ира, приоткрыв рот от изумления. — Что это?
Впервые с тех пор, как мы сели на одеяло, я оглядываюсь по сторонам. Внизу что-то изменилось. Костяная армия остановила наступление. Скелеты стоят в полной неподвижности. Издалека не видно, но, кажется, все они смотрят на нас.
— Ира!
Неземная тишина разбивается. Над люком возвышается Гриджо, из люка, тяжело дыша и не сводя глаз со своего генерала, поднимается Россо. Ника лежит рядом, прикованная наручниками к лестнице, голыми ногами прямо на холодной стальной крыше. Ее пистолет валяется у ног генерала, чуть дальше того места, куда она могла бы дотянуться.
У Гриджо так сжаты зубы, что кажется, будто его голова вот-вот взорвется. Стоит Ире посмотреть на него, а ему — увидеть новый цвет ее глаз, все его тело словно твердеет.