6
Снаружи бушует гроза, изредка до нас доносятся раскаты грома. Я радуюсь, что в доме целы все окна. В большинстве других они давно разбиты мародерами или охотниками. На соседской лужайке лежит несколько трупов со вскрытыми черепами, но мне хочется верить, что хозяевам удалось уйти. Они и добрались до одного из стадионов, а может, даже бежали в горы, в какой-нибудь огороженный от всего мира рай, где за усеянным жемчугом титановым забором поет ангельский хор...
Я все еще стою в гостиной и слушаю дождь. Ира слоняется по дому. Вскоре она спускается с охапкой сухой одежды и сваливает ее на диван. Выуживает из кучи джинсы, которые велики ей размеров на десять.
— Как тебе? — спрашивает она, обернув штаны вокруг талии. — Не полнят? — Бросает джинсы и вытаскивает груду тряпья, которая при ближайшем рассмотрении оказывается платьем. — Если завтра мы с тобой заблудимся в лесу, мне будет из чего сделать палатку. Вот какому-то зомби повезло с обедом.
Я трясу головой и кривлю лицо.
— Что, не любишь толстячков?
— Жир... не живой. Мусор. Нужно... мясо.
Она смеется:
— Значит, ты не только меломанка, а еще и гурманка! Ну ты даешь! — Отбрасывает одежду и делает глубокий вдох. — Ну ладно. Я уже с ног падаю. Нашла там кровать, которая еще не развалилась. Пойду спать.
Я ложусь на слишком короткий для меня диван и настраиваюсь провести ночь наедине с собой. Но Ира не уходит. Она стоит на пороге спальни и смотрит на меня. Я уже видела такой взгляд. Я готовлюсь к худшему.
— Л... — говорит наконец она. — А тебе... тебе обязательно есть людей?
Я мысленно испускаю глубокий вздох, мне невыносимы эти расспросы. Но покой чудовищам не причитается.
— Да.
— Или ты умрешь?
— Да.
— Но меня ты не съела.
Я молчу.
— Ты меня спасла. Уже раза три как.
Медленно киваю.
— И с тех пор так больше ничего и не ела?
Я морщу лоб и напрягаю память. Она права. Если не считать нескольких кусочков мозга, с момента нашей встречи я соблюдаю строжайший гастрономический целибат.
На ее лице появляется странная полуулыбка.
— Ты... меняешься, что ли?
Как и прежде, я безмолвствую.
— Ну спокойной ночи, — говорит Ира и закрывает за собой дверь.
Я лежу на диване и разглядываю облупившуюся краску на подтекающем потолке.Дождь барабанит по крыше. Изнуренно скрипят стропила. Пружины старых диванных подушек царапают меня через дыры в рубашке. Пока я пытаюсь понять, постилась ли я хоть раз так долго до встречи с Ирой, она снова появляется на пороге. Замирает, опершись на дверной косяк, и, скрестив руки на груди, выстукивает нервный ритм по паркету.
— Что? — спрашиваю я.
— Ну... Я тут подумала. Кровать большая. И если хочешь... Мне не жалко, можешь лечь рядом. — Я немного приподнимаю брови. Она краснеет. — Слушай, я просто... я просто... мне не нужна такая огромная кровать. Тут страшно одной, поняла? Не хочу, чтобы меня призрак миссис Жиртрест во сне придушил. А учитывая, что я уже неделю не мылась, то и пахнешь ты не хуже меня... может, наши запахи друг друга нейтрализуют.
Она дергает плечом — мое дело предложить — и исчезает в спальне.
Выжидаю несколько минут. Потом, сама не зная зачем, встаю и иду к ней. Она уже в постели, обложилась одеялами и свернулась, как младенец в утробе. Я медленно опускаюсь на противоположный край кровати. Все одеяла у нее, но уж что-что, а сохранять тепло мне незачем. Я всегда постоянной температуры — комнатной. А вот Ира, несмотря на роскошные одеяла, продолжает дрожать.
— Чертовы мокрые шмотки, — бормочет она и встает. Косится на меня. Отвернувшись, принимается стягивать мокрые джинсы и футболку. Кожа у нее на спине мертвенно-белая от холода. Почти такая же, как у меня. В одних клетчатых трусиках и бюстгальтере в горошек, Ира развешивает свою одежду на комоде и быстро возвращается под одеяло.
— Спокойной ночи, — говорит она.
Я подложил руки под голову и смотрю в потолок. Мы лежим на самом краю кровати — каждый на своем. Между нами примерно полтора метра. Меня не оставляет чувство, что ее беспокоит не только то, что я мертва. Жива я или мертва, для нее я все равно девушка. Наверное, боится, что попытаюсь ее съесть. Тогда зачем она вообще меня позвала? Или это такая проверка? Для меня? Для себя? Что могло толкнуть ее на такой риск?
Я слушаю, как ее дыхание становится глубже и она засыпает. Ее страхи уснули вместе с ней. Спустя несколько часов Ира разворачивается ко мне, и расстояние между нами сокращается почти до нуля. Ее лицо обращено ко мне. Легкое дыхание щекочет мне ухо. Интересно, закричит ли она, если сейчас проснется? Смогу ли я когда-нибудь убедить ее, что со мной она действительно в безопасности? Не буду отрицать, что такая близость будит во мне не только инстинкт убивать. Но пусть даже эти новые желания и пугают своей яркостью, все, что я сейчас хочу, — просто лежать с ней рядом. Самое большее, чего я могу пожелать, — чтобы она положила голову мне на грудь, вздохнула и продолжала спать. Вот загадка, достойная лучших загробных умов. Мое прошлое в тумане, а настоящее — буйство красок и звуков. Что все это значит? С тех пор как я умерла, моя память работает не лучше старого магнитофона — записи получаются блеклые, едва различимые, легко забываемые. Зато последние несколько дней я помню в малейших деталях, и сама мысль, что хоть одно мгновение я могу забыть, приводит меня в дикий ужас. Откуда вдруг эта ясность мысли? Эта четкость? Я могу вспомнить по порядку все, что произошло с первой нашей встречи до настоящего момента — до нас, лежащих в этой усыпальнице, и, несмотря на миллионы воспоминаний уже забытых, выброшенных, как мусор, я с отчаянной уверенностью осознаю, что вот это — все это — останется со мной до конца моих дней.
Я лежу на спине, хотя мне и нет нужды в отдыхе, и незадолго до рассвета перед моими глазами кинопленкой пробегает сон. Не сон, а видение — слишком яркое, такое не мог бы породить мой безжизненный мозг. Обычно, чтобы испытать вторичные воспоминания, нужен вкус крови. Но сейчас что-то пошло не так. Просто закрываю глаза — и начинается полуночный сеанс.
Обед. Длинный металлический стол накрыт со спартанской скупостью. Миска риса. Миска бобов. Буханка хлеба из льняного семени.
— Благодарим Тебя, Господи, за эту пищу, — говорит мужчина во главе стола. Его руки сложены в молитве, но глаза открыты. — Благослови ее для тел наших. Аминь.
Ира пинает под столом сидящего рядом мальчишку. Он сжимает рукой ее колено. Это Саша Курмакаев. Я снова у него в голове. Его мозг умер, его жизнь съедена... а он все еще здесь. Что это, химический откат? Застрявшая где-то во мне недопереваренная крупица его мозга? Или и в самом деле он? Как-то, где-то, почему-то цепляющийся за последние воспоминания о своей жизни?
— Ну что, Саша, — обращается отец Иры к нему... ко мне. — Ира сказала, ты теперь земледелец?
Я глотаю свой рис.
— Да, сэр, генерал Гриджо, я...
— Саша, мы не на учениях, а просто обедаем. Зови меня мистер Гриджо.
— Ладно. Да, сэр.
За столом четыре стула. Отец Иры сидит во главе, а мы с ней — по правую руку. Напротив нас еще один пустой стул. Все, что я знаю о матери Иры, — "она ушла, когда мне было двенадцать лет". Я несколько раз начинал осторожные расспросы, но большего так и не добился, даже когда мы лежали голые на моей узкой кровати, утомленные, и счастливые, и уязвимые, как любая нормальная пара.
— Я сейчас на посадках, — сообщаю я ее отцу, — но жду повышения. Мне обещали место бригадира уборочной бригады.
— Понятно, — задумчиво кивает он. — Не такая уж плохая работа... Не понимаю только, почему ты не хочешь работать с отцом. Ему на постройке этого их жизненно важного коридора наверняка не хватает молодежи.
— Он звал, но я... не знаю, по-моему, строительство — это не для меня. Я люблю работать с растениями.
— С растениями, значит.
— По-моему, в наше время это очень важная работа. Почва истощена, много на ней не вырастишь, зато когда серая корка трескается и из нее появляются зеленые ростки — это настоящий праздник.
Мистер Гриджо с ничего не выражающим лицом прекращает жевать. Ира бросает на него тревожный взгляд.
— А помнишь, у нас раньше был кустик в гостиной, такой, на деревце похожий? — говорит она.
— Помню, — отвечает он. — И что?
— Ты его любил. Не прикидывайся, что ничего не понимаешь в садоводстве.
— Он принадлежал твоей матери.
— Но любил-то его ты. — Ира поворачивается ко мне. — Ты только представь: папа тогда увлекался дизайном интерьеров, и дома у нас все было такое суперсовременное, из стекла и металла. Как в филиале "ИКЕА". А мама этого терпеть не могла, ей нравилось все натуральное — деревянные полы, пеньковое волокно и так далее.
Мистер Гриджо каменеет лицом, но Ира либо не замечает, либо ей наплевать.
— Ну вот, и в отместку она купила этот пышным зеленый куст в огромном, оплетенном лозой горшке и поставила его в самом центре папиной идеальной бело-серебристой гостиной.
— Ира, гостиная была не моя, а общая, — перебивает ее отец. — И насколько я помню, мы всегда вместе решали, какую мебель покупать, и ты всегда соглашалась со мной.
— Ага, вот только мне было восемь лет, и мне нравилось притворяться, что я живу в космическом корабле. В общем, мама покупает этот куст, целую неделю они ругаются... Папа твердит, что он "неуместный", мама грозится уйти вместе с кустом... — Тут Ира ненадолго умолкает. Лицо ее отца совсем застывает. — Короче, некоторое время так и продолжалось... а потом мама — в своем репертуаре — начала заморачиваться чем-то другим. И бросила поливать куст. Угадай, кто его взял под свое крылышко, когда он чуть не засох?
— Нам только засохшего куста в центре гостиной не хватало. Кто-то же должен был о нем заботиться.
— Пап, ты его каждый день с лейкой обхаживал. Удобрял и лишние побеги подрезал.
— Да, Ира, именно так растениям и не дают умереть.
— Пап, ну неужели так сложно признать, что ты любил этот дурацкий куст? — Ира смотрит на него с удивлением и замешательством. — Не понимаю, что в этом плохого?
— Глупости, — огрызается он, и настроение в комнате сразу падает на несколько градусов. — Растение можно поливать и подрезать, но "любить" его — невозможно.
Ира открывает рот, но ничего не говорит.
— Это бессмысленное украшение, которое занимает место, требует внимания и удобрений, а потом, что бы ты ни делал и как бы его ни поливал, все равно рано или поздно возьмет и сдохнет. Нет смысла привязываться к чему-то настолько бесполезному и недолговечному.
Несколько секунд проходит в молчании. Под тяжелым взглядом отца Иры наконец сдается и принимается хмуро ковыряться в своем рисе.
— В общем, — мямлит она, — я хотела сказать, Саша... Папа тоже когда-то был садовником. Вы, наверное, могли бы многое друг другу рассказать.
— Ну я не только садоводством интересуюсь, — заявляю я, готовый на что угодно, лишь бы сменить тему.
— Да? — поощряет меня мистер Гриджо.
— Ага, вот еще мотоциклами... Я не так давно нашел BMW R1200R, теперь вожусь с ним, бронирую, привожу в боевую готовность. Мало ли что.
— Значит, владеешь инструментами. Это хорошо. У нас на оружейном складе как раз не хватает механиков.
Ира закатывает глаза и принимается за свои бобы.
— Еще я меткость тренирую. Ходил на дополнительные уроки в школе, умею неплохо обращаться с винтовкой.
— Эй, Саша , — перебивает Ира , — а о других своих планах не хочешь рассказать? Например, о том, как ты всегда мечтал...
Наступаю ей на ногу. Она бросает на меня свирепый взгляд.
— О чем ты всегда мечтал? — спрашивает ее отец.
— Ни о чем... на самом деле я... — Хватаюсь за бокал воды и жадно выпиваю до дна. — Честно говоря, сэр, я пока еще не уверен, куда податься. Но определюсь, прежде чем пойти в старшие классы.
Что ты хотел сказать? — спрашивает вслух Л, и я чувствую рывок — мы меняемся местами. Саша смотрит на него... на меня нахмурившись.
— Слушай, мертвячка, не перебивай. Это моя первая встреча с ее отцом, тут и без тебя все паршиво. Нечего меня отвлекать.
— Да все нормально, — встревает Ира. — Я же тебя предупреждала. Теперь он у меня такой.
— Ты смотри, запоминай, — говорит Саша мне. — Может, когда-нибудь и тебе придется с ним встретиться. А тебе попасть к нему в фавор будет еще сложнее.
Ира гладит его по голове:
— Малыш, только не начинай о настоящем. А то я чувствую себя лишней.
Он вздыхает:
— Да, ладно. Вообще-то хорошее было время. Это потом из меня нейтронная звезда выросла.
Саша, прости, что я тебя убила. Я не хотела, просто...
— Да ладно тебе, мертвячка. А то я не знаю. К тому же я сам этого хотел.
— Спорим, я всю жизнь буду тебя такого вспоминать, — с сожалением говорит Ира . — Ты был таким классным, пока папочка в тебя свои когтищи не запустил.
— Позаботься о ней, хорошо? — шепчет мне Саша . — Она и так уже натерпелась. Береги ее.
Хорошо.
Мистер Гриджо откашливается.
— На твоем месте, Саш, я бы уже сейчас все спланировал. С твоими навыками стоит подумать о карьере в Обороне. Пробивающиеся ростки — это, конечно, прекрасно, но фрукты и овощи — не самое необходимое. Человек может целый год жить на карбтеине, прежде чем это начнет сказываться. Самое важное — сохранять жизни. Чем мы в Обороне и занимаемся.
Ира дергает Сашу за рукав.
— Ты что, правда считаешь, что мы должны тут с ним по второму разу торчать?
— Не-а, — отвечает он. — Это не стоит повторения. Пошли отыщем местечко поприятнее.
Мы на пляже. Не настоящем, выточенном волнами мастерового-океана — эти все теперь под водой. Мы на новорожденном берегу недавно затонувшего порта. Выбоины в асфальте забиты песком. Из прибоя торчат поросшие ракушками фонари. Некоторые до сих пор чуть-чуть светят, и на воде под ними мерцают оранжевые круги.
— Ладно, вопрос на засыпку, — говорит Ира и бросает в воду палку. — Кем вы хотите стать?
— Ой, здрасьте, мистер Гриджо, — хмыкаю. Я сижу с ней рядом на прибитом к берегу бревне, бывшем телеграфном столбе.
Она не обращает на меня внимания.
— Ника, ты первая. Рассказывай о том, чего ты хочешь. Меня интересует не то, кем, как тебе кажется, ты станешь.
Ника сидит на песке перед бревном, играет с галькой и почесывает перепонку между средним пальцем и обрубком безымянного, от которого сохранилась лишь одна фаланга. Ее глаза цвета плодородной земли, кожа — кофе со сливками.
— Медсестрой, наверное, — говорит она. — Лечить людей, спасать жизни.... может быть, даже работать над лекарством... Было бы неплохо.
— Сестра Ника, — усмехается Ира. — Хорошее название для детского сериала.
— А почему медсестрой? — вмешиваюсь я. — Почему не врачом?
Ника фыркает:
— Ага, и семь лет учиться? Вряд ли цивилизация столько протянет.
— Протянет, — возражает Ира. — Не говори так. И что плохого в медсестрах? Они зато сексуальные!
Ника смеется и рассеянно теребит волосы. Поворачивается ко мне:
— А почему вдруг врач? Или ты хочешь быть врачом, Саш?
Я трясу головой:
— Ну уж нет! На чужие кишки и кровищу я на всю жизнь насмотрелся, спасибо.
— А кем тогда?
— Я люблю книги, — признаюсь я. — Наверное, хочу стать писателем.
Ира улыбается. Ника смотрит на меня, недоверчиво склонив голову набок:
— Правда? Неужели кто-то до сих пор этим занимается?
— Чем? Пишет?
— Да нет... издает.
Пожимаю плечами:
— Нет. Никто. Спасибо, что напомнила.
— Я просто...
— Да знаю я. Даже мечтать глупо. Полковник Россо говорит, что более-менее населены сейчас от силы тридцать процентов городов во всем мире. Не лучшее время для литературы. Разве что зомби вдруг читать научатся. Наверное, пойду в Оборону, и все.
— Саша, заткнись, — сердится Ира и бьет меня в плечо кулаком. — Люди до сих пор читают книги.
— Да ну? — не верит Ника.
— Ну я читаю. И кому какое дело, выпускают их еще или нет. А если все так заняты обороной и строительством, что им даже не хочется никакой пищи для мозгов, — ну и пошли они. Пиши в блокнотах и отдавай мне. Я буду читать.
— Целая книга для единственного человека, — говорит Ника мне. — Думаешь, это того стоит?
Ира отвечает за меня:
— Самое главное — он изольет свои мысли на бумагу.
И кто-то их прочитает. И по-моему, это будет прекрасно. Какая-то часть его мозга будет целиком принадлежать мне. — Она бросает на меня пронзительный взгляд. — Саша, отдай мне кусочек мозга. Я хочу попробовать его на вкус.
— О-о! — смеется Ника. — Может, я лучше оставлю вас одних?
Приобнимаю Иру и улыбаюсь пресыщенной улыбкой, которую совсем недавно довел до совершенства.
— Ты моя малышка, — говорю я и прижимаю ее к себе. Она кривится.
— А ты, Ир? — спрашивает ее Ника. — У тебя какая несбыточная мечта?
— Я хочу учить детей, — заявляет Ира и делает глубокий вдох. — И еще рисовать, петь и писать стихи. И управлять самолетом. И...
Ника улыбается. Я мысленно качаю головой. Ника передает косяк Ире, та затягивается и предлагает мне. Я слишком осторожен, чтобы так расслабляться. Отказываюсь. Мы любуемся рябью на воде — трое детей на одном и том же бревне под одним и тем же закатом — и думаем каждый о своем, и чайки наполняют воздух скорбными криками.
У тебя все получится, шепчет Л Ире, и снова мы с ним меняемся местами. Ира поднимает глаза на меня — мертвячку, прящечую в облаках, как неупокоенный дух. Она лучезарно улыбается, а я знаю, что на самом деле это не она, и, что бы я ни сказала, это не покинет стенок моего черепа. Но мне все равно. Ты вырастешь высокая, сильная и умная, и ты никогда не умрешь. Ты переменишь этот мир навсегда.
— Спасибо, Л, — отвечает Ира. — Ты такая хорошая. Как думаешь, сможешь отпустить меня, когда придет время? Сможешь попрощаться?
Слова застревают у меня в горле. Неужели приестся?
Ира пожимает плечами, невинно улыбается и шепчет:
— Пожми плечами.
К утру буря стихает. Я лежу на кровати рядом с Ирой. Тонкий лучик света прорезает пыльный воздух и разливается по ней горячей белой лужицей. Она так и укутана в кучу одеял. Встаю и выхожу на крыльцо. Весеннее солнце красит все вокруг белой краской, и тишину нарушает лишь скрип ржавых соседских качелей. В голове застрял жестокий вопрос из сна. Я не хочу об этом думать, но все равно понимаю: скоро все будет кончено. Верну ее к девяти вечера на папочкин порог, и все. Ворота захлопнутся, и я потащусь домой. Смогу ли я ее отпустить? Самый сложный вопрос в моей мертвой жизни. Месяц назад меня ничто не интересовало, я ничего не хотела и ничему не радовалась. Я могла потерять все, и это ничуть меня не заботило, и все было просто. Но простота приедается.
Когда я возвращаюсь в дом, Ира уже сидит на кровати. Она выглядит квелой, не совсем еще проснувшейся. На голове стихийное бедствие, волосы топорщатся во все стороны, как пальмы после урагана.
— Доброе утро, — говорю я.
Она сонно хмыкает в ответ. Я предпринимаю героические попытки не пялиться на нее, пока она сладко потягивается и поправляет лямочку бюстгальтера. Мне видно каждую мышцу, каждый позвонок. Она и так голая, так что я представляю, будто на ней нет кожи. Опыт мне подсказывает, что и под ней Ира удивительно красива. Там внутри сокрыты чудеса изящества и симметрии — безупречный механизм золотых часов, не предназначенный для посторонних глаз.
— Что у нас на завтрак? — бормочет она. — Умираю с голоду.
После секундной заминки отвечаю:
— Можем... попасть... в Стадион... через час. Но нужен... бензин. Для... мерсика.
Ира трет глаза и натягивает все еще сырую одежду. И снова я стараюсь не пялиться. Ее тело извивается и пружинит — такая ловкость не доступна ни одному мертвому. Вдруг она хмурится:
— Черт. Знаешь что? Мне надо позвонить отцу.
Она подходит к старому проводному телефону.К моему удивлению, в трубке есть сигнал. Видимо, для них было крайне важно сохранить связь. Все цифровое и спутниковое, наверное, давно отключилось, но протянутые под землей кабели гораздо долговечнее.
Ира набирает номер. Замирает над телефоном и напряженно ждет. Наконец ее лицо озаряется.
— Папа? Это Ира. — На том конце взрыв бессвязных воплей и криков. Ира отдергивает трубку от уха и одаривает меня красноречивым взглядом: ну вот, начинается. — Да, пап, все нормально, я жива и здорова. Ника рассказала, что случилось, да? — На том конце опять вопли. — Угу, знаю, что вы искали, но не там. Я была в небольшом гнезде в Оранском аэропорту. Они заперли меня вместе с трупами, вроде бы в кладовую, но через несколько дней... кажется, обо мне просто забыли. Мне повезло — я прокралась наружу, а там стоял "мерседес" на ходу. Ну я и уехала. — Пауза. Быстрый взгляд на меня. — Э-э, нет, не надо никого присылать. Я на южной окраине рядом с шоссе, почти уже... — Вдруг она цепенеет и меняется в лице. — Что? — Глубокий вдох. — Пап, при чем тут мама? Нет, скажи! При чем тут мама? Ни при чем! Я еду домой! Не надо никого присылать, я уже еду... папа! — В трубке тишина. — Папа? — Тишина. Закусив губу, она смотрит в пол. Вешает трубку.
Я вопросительно приподнимаю брови, боясь задать вслух все переполняющие меня вопросы. Ира трет виски и тяжело вздыхает.
— Л, ты не сходишь за бензином без меня? Я... мне надо подумать.
Ира смотрит в сторону. Я робко кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает, но тут же успокаивается. Затем вдруг бросается мне на шею и прижимается лицом к груди.
— Мне надо минутку побыть одной, хорошо? — говорит она, отстраняясь.
И я ухожу. Нахожу в гараже пустую канистру и отправляюсь в обход района в поисках машины с полным баком. Когда до меня доносится рев мотора, я стою с сифонной трубкой перед недавно разбитой "шевроле тахо". Я не обращаю внимания. Я сосредоточен на резком, терпком вкусе бензина. Наполнив канистру, я с закрытыми глазами возвращаюсь к дому, подставив лицо солнцу. Потом открываю глаза и некоторое время так и стою с красной канистрой — запоздалым подарком на день рождения. "Мерседес" исчез.
На столе в доме нахожу записку, полную букв, которые я не могу соединить в слова. Рядом два поляроидных снимка. Оба сняты Ирой, на обоих — она сама с расстояния вытянутой руки. На первом Ира вяло, нерешительно машет рукой. На второй прижимает ту же руку к груди. Лицо у нее суровое, но на глазах слезы.
Прощай, Л, шепчет мне фотография. Время пришло. Пора это сказать. Можешь?
Держу фотографию перед собой. Тру ее пальцами и смазываю свежую фотоэмульсию в радужную кляксу. Хочу оставить на память, но передумываю. Я не готова превращать Иру в сувенир.
Скажи, Л. Просто скажи.
Кладу фотографию на стол и ухожу. Без слов.
Я иду в аэропорт. Что меня там ждет? Не знаю, может, окончательная смерть? Я наделала столько шуму, что Кости вполне могут избавиться от меня, как от заразы. Но я снова одна. Мой мир мал, и особого выбора нет. Я не знаю, куда еще податься.
На машине путь занял бы сорок минут. Пешком придется идти весь день. Я иду. Ветер меняет направление, и вчерашний грозовой фронт подползает все ближе. Тучи кружат по горизонту, медленно стягивая голубое небо в кольцо, как гиганткая фотодиафрагма. Я иду быстро, чеканя шаг, почти марширую. Голубой кружочек над головой сначала сереет, потом синеет, наконец, тучи схлопываются. Начинается дождь. Льет как из ведра, так что вчерашний ливень кажется не более чем водяной дымкой у овощного лотка.