5
Я хочу сделать что-нибудь невозможное. Что-нибудь потрясающее, неслыханное. Отчистить космический шаттл от мха, улететь с Ирой на Луну и основать там колонию, или отдрейфовать перевернутый круизный корабль на какой-нибудь далекий остров, где никто не посмотрит на нас косо, или овладеть тем волшебством, которое переносит зомби в воспоминания живых, и переселить Иру в меня. Ведь тут тепло, тихо и хорошо, и вместе мы будем не нелепым сочетанием несочетаемого, вместе мы станем совершенством.
Наконец она поднимает глаза. Как она похожа на потерявшегося ребенка. Растерянная и печальная.
— Спасибо, что... спасла мне жизнь. Опять.
С усилием выдергиваю себя из задумчивости и улыбаюсь:
— Не за... что.
Она обнимает меня. Сначала робко, испуганно, и, да, с отвращением, но потом искренность берет верх. Она кладет голову на мое холодное плечо. Не верю, что это происходит наяву. Просто обхватываю ее руками, да так и стою.
Я готова поклясться, что мое сердце бьется. Хотя, конечно, это ее сердце отдается эхом в моей груди.
Мы возвращаемся к "боингу". Ничего не изменилось, но хотя бы прощание удалось отложить. После того, как из-за нас произошло целое побоище, кажется разумным ненадолго залечь на дно. Не знаю, насколько Кости будут противиться присутствию Иры и тому нарушению заведенного порядка, которое она воплощает. До сегодняшнего дня у меня не было причин с ними ссориться. Случившемуся нет прецедентов.
Мы входим в переход, нависающий над парковкой. Ветер прорывается через битые стекла и теребит волосы Иры. Когда-то ухоженные цветочные островки заросли ромашками. Ира улыбается и собирает букетик. Выдергиваю из него один цветок и неловко втыкаю ей в волосы. Цветок с листьями и торчит из ее кудрей довольно неуклюже, но она оставляет его как есть.
— Помнишь, как это было — жить среди людей? — спрашивает она, не замедляя шаг. — До того, как ты умерла?
Я делаю неопределенный жест.
— Ну вот. Теперь все изменилось. Когда нам пришлось бежать из нашего города, мне было десять, так что я все помню. Теперь все совсем по-другому. Тесно, шумно, холодно. — Она останавливается в конце коридора и смотрит на бледный закат через пустые оконные рамы. — Мы безвылазно сидим в Стадионе, как в загоне для скота. Все, что осталось важного, — пережить еще один день. Никто ничего не пишет, никто не читает, никто даже не разговаривает. — Она вертит ромашки в руках, нюхает одну. — У нас и цветов-то больше не осталось. Одни овощи.
Я встаю спиной к закату и смотрю на ночное небо.
— Из-за нас.
— Нет, не из-за вас. То есть из-за вас, конечно, но не совсем. Ты вообще не помнишь, что было раньше? Политические, общественные кризисы? Потопы? Войны, революции, бомбы? Когда вы появились, миру и так уже настал конец. А вы просто исполняете приговор.
— Но мы... вас... убиваем. Сейчас.
Она кивает:
— Да, да, сейчас зомби — главная угроза. Почти каждый, кто умирает, восстает и убивает еще двоих — даже статистика не на нашей стороне. Но главная проблема наверняка серьезнее. Или наоборот, она совсем незаметна. Даже если мы убьем миллионы зомби, ничего не изменится, потому что им нет конца.
Из-за угла появляются двое мертвых и бросаются на Иру. Я ударяю их головами друг о друга и швыряю на пол, гадая, не изучала ли в прежней жизни боевые искусства. Я гораздо сильнее, чем выгляжу.
— Папе на все это наплевать, — продолжает Ира, когда мы наконец добираемся до самолета и заходим внутрь.
— Он был генералом, когда у нас еще было правительство, для него все просто. Обнаружить угрозу, ликвидировать угрозу, сидеть и ждать приказа тех, чья работа — думать о будущем. А если никакого будущего не осталось, а те, кто его придумывали, мертвы, что нам делать? Никто не знает. Вот мы ничего и не делаем. Устраиваем вылазки за провизией, убиваем зомби, расширяем стены Стадиона. В общем, папа считает, что человечество можно спасти, если построить огромную бетонную коробку, всех туда загнать и сторожить у ворот, пока мы сами не поумираем от старости. — Ира падает на сиденье, делает глубокий вдох, потом выдох. Кажется, она очень устала. — Я же не спорю, выжить — это важно, — продолжает она. — Но должно ведь быть еще что-то.
Я вспоминаю несколько последних дней, и почему-то мои мысли обращаются к детям. Они играли со степлером и смеялись. Смеялись. Видела ли я когда-нибудь, чтобы смеялись другие мертвые дети? Не помню. Но стоит вспомнить, как они на меня смотрели, обнимая за ноги, и я переполняюсь странным чувством. Что означал этот взгляд? Откуда он взялся? Что за музыка играет в том чудесном фильме, который показывают их лица? На каком он языке? Можно ли его перевести?
Несколько минут в самолете тихо. Ира, все еще лежа на спине, поднимает голову и смотрит в иллюминатор на перевернутый вверх ногами мир.
— Л, ты живешь в самолете! — говорит она. — Это же так здорово. Их так не хватает в небе! Я тебе говорила, как скучаю по самолетам?
Подхожу к проигрывателю. Там все еще крутится пластинка Синатры, иголка скачет по последним пустым дорожкам. Переставляю ее на "Полетели со мной".
— Ловко! — улыбается Ира.
Ложусь на пол и складываю руки на груди. Гляжу и потолок и подпеваю одними губами.
— А еще, еще я тебе говорила, — продолжает Ира, повернувшись на бок и глядя на меня, — что мне здесь у тебя, в общем, неплохо? Ну, если не считать, что меня уже раза четыре сожрать пытались. У меня очень давно не было времени, чтобы просто посидеть и подумать, глядя в окно. Да и коллекция музыки у тебя очень даже ничего. — Она тянется ко мне, втыкает в мои сложенные руки ромашку и хихикает. Когда я наконец понимаю, что похожа на труп на стародавних похоронах, то вскакиваю так резко, будто ожила от удара молнии. Ира хохочет. Я тоже чуть-чуть улыбаюсь.
— Знаешь, Л, что самое безумное? Иногда я просто поверить не могу, что ты зомби. Мне кажется, что ты просто в гриме ходишь, ведь когда ты улыбаешься... трудно поверить.
Я снова ложусь, засунув руки под голову. Мне неловко, и пока Ира не засыпает, я сохраняю скучное выражение лица. Лишь тогда я позволяю себе расслабиться и улыбаюсь в потолок, и звезды в окне подмигивают всему живому.
Ее мягкое сопение стихает уже днем. Я лежу на полу и жду звуков ее пробуждения. Скрипа подушек, глубокого вдоха.
— Л, — зовет она сонным голосом.
— Да.
— А знаешь, ведь они правы.
— Кто?
— Эти ваши скелеты. Я же видела фотографии, которые он тебе показывал. Скорее всего, так и будет.
Я молчу.
— Одной из наших удалось сбежать. Ника... моя подруга. Она спряталась под столом, когда вы напали. Она видела, как ты... взял меня в плен. Войскам Обороны понадобится время, чтобы выяснить, из какого именно ты гнезда, но скоро они разберутся. И тогда папа придет за мной. Он тебя убьет.
— Уже... мертвая, — отвечаю.
— Неправда, — возражает она и садится. — Никакая ты не мертвая.
Некоторое время я обдумываю ее слова.
— Ты хочешь... назад.
— Да нет, — отмахивается она и сама как будто пугается своих слов. — То есть хочу, конечно, но... — Она нервно вздыхает. — Все равно, не важно, чего Я хочу, — я должна уйти. Иначе они придут сюда и всех перебьют. Всех.
Я снова молчу.
— Я не хочу быть в этом виноватой, понимаешь? — Она замолкает в нерешительности — ей хочется спросить о чем-то еще. — Меня всегда учили, что зомби — просто ходячие трупы, от которых надо избавляться, — и все. Но... ты только посмотри на себя. А что, если ты не одна такая?
Я не меняюсь в лице. Ира вздыхает.
— Л... слушай. В тебе, может, и хватит дури, чтобы сложить голову мучеником, а про остальных ты подумала?
Она подталкивает меня к неизведанному пути. Все то время, что я здесь — все те месяцы или годы, — я никогда не считала тех, кто меня окружает, людьми. Человеческими существами — пожалуй, но не людьми. Мы бредем в тумане, спим и едим в тумане, мы бежим марафон без старта и финиша, без медалей и болельщиков. Вчера я убила четверых наших, и это, кажется, никого не тронуло. Мы такие же, как живые: мы мясо. Безымянное, безликое, бросовое. Но Ира права. Я умею думать. У меня есть что-то вроде души, пусть это что-то и жалкое, и скукоженное. Может, и у других оно есть. Что-то, достойное спасения.
— Хорошо. Ты должна... уйти.
Она молча кивает.
— Но я... иду с тобой.
— Л! — смеется она. — Куда? В Стадион? С ума сошла?
Я качаю головой.
— Так, давай сначала обсудим. Ты у нас кто? Зомби. Хорошо сохранившийся, даже в чем-то обаятельная, но все-таки зомби. Теперь угадай, для чего все жители Стадиона старше десяти лет тренируются без выходных?
Молчу.
— Правильно. Чтобы лучше убивать зомби. Так что — как бы мне пояснее выразиться? — тебе со мной нельзя. Тебя убьют.
Я стискиваю зубы:
— И что?
Она качает головой. Сарказм исчезает из ее голоса, он становится неуверенным.
Фф
— Что значит "и что"? Или ты смерти хочешь? Настоящей?
Мне хочется пожать плечами. Я слишком долго позволяла этому рефлексу равнодушия править собой. Но сейчас, когда я лежу на полу, а Ира встревожено смотрит на меня сверху вниз, я вдруг вспоминаю то чувство, с которым проснулась вчера, — "Нет!" и "Да!", сплетенные воедино. Антирефлекс.
— Нет, — говорю я в потолок. — Не хочу смерти.
Вот и мой новый рекорд — пять слогов подряд.
— Вот и хорошо, — кивает Ира.
Делаю глубокий вдох и встаю.
— Надо... думать, — говорю я, не глядя ей в глаза. — Скоро... вернусь. Запри.
Ухожу прочь, и она провожает меня взглядом.
На меня все смотрят. Меня и так всегда держали за чудачку, но теперь слава идет впереди меня. Стоит войти в комнату, все замирают и оборачиваются. Но их лица не совсем враждебны. В осуждающих взглядах сквозит восхищение.
Наконец я нахожу М — он в зале ожидания. Изучает свое отражение в оконном стекле. Засовывает пальцы в рот и тычет в щеки. Кажется, он пытается вправить смещенные кости обратно.
— Привет, — говорю я с безопасного расстояния.
Он бросает на меня свирепый взгляд, но потом снова отворачивается к окну. Сильно ударяет по верхней челюсти, и скула с громким щелчком встает на место. Он оборачивается с улыбкой:
— Ну... как?
Делаю неопределенный жест. Половина его лица выглядит более-менее нормально, но на другой половине так и зияет... впадина.
Он со вздохом отворачивается обратно к окну.
— Не повезло... дамам.
Я улыбаюсь. Мы очень разные, но не отдать М должное невозможно. Он единственный из знакомых мне зомби, у кого сохранились какие-то остатки чувства юмора. Опять же: четыре слога без паузы. Он только что сравнялся с моим предыдущим рекордом.
— Прости, — говорю. — За... это.
Он молчит.
— По... говорим?
М медлит, потом пожимает плечами и идет за мной. Мы садимся за стол в темном, вымершем "Старбаксе". Перед нами две полные плесени кофейные чашки, оставленные много лет назад двумя друзьями, двумя партнерами по бизнесу, незнакомцами, которые встретились в зале ожидания и сдружились на почве общего интереса к человеческим мозгам.
— Правда... извини, — начинаю я. — Очень... раздра... жительная. Стала.
М хмурится:
— Что... с тобой... творится?
— Не... знаю.
— Привела... живую?
— Да.
— Ты... дура?
— На... верное.
— Ну и как... это?
— Что?
— С живой... секс.
Бросаю на него предупреждающий взгляд.
— Она... ничего. Я бы...
— Заткнись.
М хмыкает.
— Под... калываю.
— Все... не так. Это... не то.
— Тогда... что?
Сначала я не знаю, что ответить.
— Что-то... больше.
Его лицо вдруг становится пугающе серьезным.
— Что? Любовь?
Я думаю, но ответа не нахожу, остается только пожать плечами. Пожимаю, стараясь ненароком не улыбнуться.
М откидывается на спинку стула и старательно изображает хохот. Потом хлопает меня по плечу:
— Малышка! Ты Каза... нова! Ха!
— Ухожу... с ней, — говорю я.
— Куда?
— Прово... жаю. Домой.
— На... Стадион?
Киваю.
— Защи... щаю.
М задумывается ненадолго, и его помятая физиономия мрачнеет.
— Знаю, — вздыхаю я.
М складывает руки на груди.
— Что... с тобой? — опять спрашивает он.
И опять у меня нет ответа, и опять я пожимаю плечами.
— Ты как... вообще?
— Меняюсь.
Он кивает с сомнением в глазах. Я ежусь под его пронзительным взглядом. Я не привыкла к таким серьезным разговорам. Ни с М, ни, если на то пошло, с кем-либо из мертвых. Разворачиваю к себе кофейную чашку и вглядываюсь в ее пушистое зеленое содержимое.
— Когда... поймешь... — наконец выдавливает М неожиданно искренним тоном — я и не думал, что он на такой способен. — Скажи... мне. Нам.
Жду какую-нибудь шуточку, но он молчит. Он и правда серьезен.
— Хорошо, — отвечаю я. Хлопаю его по плечу и встаю. Он провожает меня тем же взглядом, каким меня преследуют и все остальные. Взглядом, в котором смешаны растерянность, страх и предчувствие перемен.
Наш с Ирой уход из аэропорта напоминает не то свадебную процессию, не то очередь к шведскому столу. У стен столпились мертвые, они смотрят на нас. Собрались все до единого. Похоже, им не по себе. Они с радостью набросились бы на Иру, но почему-то стоят молча и не двигаются. Как Ира ни протестовала, я все-таки попросил М нас проводить. Он идет чуть позади и бросает на толпу подозрительные взгляды — огромный и серьезный, как агент разведки.
Кругом полно людей и царит неестественная тишина — даже противоестественная, если учесть, что никто не дышит.
Готова поклясться, что слышу, как у Иры колотится сердце. Она делает вид, что все под контролем, и пытается идти спокойно, но ее выдают глаза, мечущиеся от одного зомби к другому.
— Ты уверена, что это не опасно? — шепчет она.
— Да.
— Их тут... сотни.
— Я. Тебя. Защищаю.
— Ну да, ну да, как я могла забыть. — Ее голос делается все тише. — Л, я серьезно. Я знаю, ты кого хочешь порвешь, но если хоть кто-нибудь сейчас прозвонит к обеду, я тут же окажусь закуской.
— Не... прозвонит, — возражаю я с неожиданной уверенностью. — Мы... новое. Они не... видели. Посмотри... на них.
Она вглядывается в окружающие нас лица и, надеюсь, видит то же, что и я. Их замешательство перед лицом неизвестности. Я точно знаю, что они нас пропустят. Ира отнюдь не так в этом убеждена. Ее дыхание вдруг становится сиплым, и она тянется к своей сумке. Достает ингалятор, делает вдох и не убирает его, продолжая переводить нервный взгляд с одного зомби на другого.
— Все будет... хорошо, — тихо бормочет М.
Она с резким выдохом разворачивается к нему:
— А тебя кто спрашивал, сарделька несчастная? Надо было тебя еще вчера нашинковать!
М хмыкает и ехидно смотрит на меня:
— Сколько... жизни... Л.
Весь путь до выхода мы проделываем без происшествий. Стоит шагнуть наружу, как у меня в животе начинается какой-то нервозный зуд. Сначала я принила его за страх перед небом, нависшим над нами сероватой синюшной плотью с нарывами грозового фронта. Но дело не в небе. Это звук. Низкий, булькающий — сумасшедший баритон, напевающий колыбельную. Или он действительно стал громче, или я сделалась чувствительнее. Так или иначе, на этот раз я слышу приближение Костей еще до того, как они появляются.
— Вот черт, — бормочет Ира.
Они с двух сторон обходят зону погрузки и выстраиваются перед нами. Я никогда не видела столько Костей вместе. Даже не знала, что их может быть столько — по крайней мере, в этом аэропорту.
— Проблема, — говорит М. — Они... злятся.
М прав. Сейчас Кости держатся как-то по-другому. Их движения кажутся скованными... еще более скованными, чем обычно. Если такое вообще возможно. Вчера они были присяжными, которые изучали дело. Сегодня они судьи и пришли огласить приговор. Или палачи, которые намерены его исполнить.
— Уходим! — кричу я им. — Обратно! Они не... придут сюда!
Скелеты не движутся и не отвечают. Их кости в унисон гудят отвратительную потустороннюю ноту.
— Что... хотите? — спрашиваю я.
Весь первый ряд синхронно поднимает руки и указывает на Иру. Я снова поражаюсь тому, как все это неправильно, какие они все-таки чужые всем нам. Мертвые дрейфуют по волнам апатии. Мертвые не знают синхронности.
— Веду ее... обратно! — кричу я еще громче, оставив надежду договориться. — Если... убить... они придут.... убьют нас!
Ни колебаний, ни даже секундного раздумья о моих словах — их ответ быстр и предопределен. В унисон, как дьявольские монахи всенощную, они затягивают свой петушиный крик незыблемой уверенности в своей правоте — и я знаю, что он означает.
Незачем говорить.
Незачем слушать.
Все решено.
Она не уйдет.
Мы ее убьем.
Так должно быть.
Так было всегда.
Так будет всегда.
Я смотрю на Иру. Она дрожит. Хватаю ее за руку и смотрю на М. Он кивает.
Мы бежим, и ее горячий пульс сочится в мои ледяные пальцы.
Бросаемся влево, чтобы обойти костяной взвод. Они громыхают наперерез, пытаются преградить мне путь.
Они громыхают наперерез, пытаются преградить мне путь. М выскакивает вперед и падает на первый ряд, который осыпается под ним в кучу скрюченных конечностей и сцепившихся ребрами грудных клеток. Оглушительно трубит невидимый охотничий рог.
— Что ты делаешь? — задыхаясь, спрашивает Ира. Непостижимым образом я бегу быстрее ее.
— Я за...
— Только не начинай опять про то, как ты меня защищаешь! — кричит она. — Это еще хуже, чем все...
Ее хватает за плечо безмясая рука, она кричит. Тварь скалится подпиленными клыками и норовит впиться Ире в шею, но я хватаю скелет за позвоночник и бросаю на бетонный пол — изо всех сил, но ни удара, ни грохота разлетающихся костей не следует. Тварь, как будто назло гравитации, замедляет падение — не успела ее грудная клетка коснуться пола, как скелет снова на ногах и бросается мне в лицо, как какое-то омерзительное, неубиваемое насекомое.
— М! — хриплю я, пытаясь оторвать его от горла. — Помоги!
М весь в Костях — скелеты повисли у него на руках, на ногах и даже на спине, — но пошатнуть его им не удается, видимо, он для них слишком тяжел. Пока я борюсь со своим, который пытается выдавить мне глаза, М подбирается поближе, отрывает его от меня и швыряет в двух других, пытавшихся прыгнуть на него сзади.
— Бегом! — орет он, толкает меня вперед и поворачивается к нашим преследователям. Я тащу Иру за руку. Наконец она видит, куда мы так спешим, и ахает. К "мерседесу".
— Пошли!
Мы прыгаем в машину, и я завожу мотор.
— Ах, мерсик, — говорит Ира, погладив приборную панель, как любимого питомца. — Как я рада тебя видеть.
Я давлю на газ и отпускаю сцепление. Машина срывается вперед. Почему-то сейчас это кажется просто.
М перестал отбиваться и теперь со всех ног удирает от толпы скелетов. Внутри, за дверями аэропорта, столпились сотни зомби. Они тихо стоят и смотрят. Что они думают? И думают ли вообще? Есть ли шанс, что у них в головах зарождается реакция на то, что происходит у них под носом? На этот внезапный всплеск анархии в существовании, прежде расписанном до мелочей?
М поворачивает нам наперерез. Я давлю на газ. Сначала перед нами пробегает М, потом на дорогу вылетают Кости — и чудо немецкой техники весом в тонну врезается в их хрупкие, ломкие остовы. Они рассыпаются на куски. Всюду летят обломки. Две бедренные кости, три кисти рук и полчерепа приземляются в салон, где они дергаются, ползают по сиденьям, зудят и шелестят, как засохшие насекомые. Ира выбрасывает их из машины и, дрожа от отвращения, вытирает ладони о толстовку.
— Господи, господи, — всхлипывает она.
Но теперь мы в безопасности. Ира в безопасности. Мы с ревом выезжаем из зоны прилетов на взлетную полосу, мчимся вперед, и над нами сгущаются тучи. Я смотрю на Иру. Она смотрит на меня. Капают первые капли. Мы улыбаемся.
Проходит десять минут. Начался ливень, и мы промокли насквозь. Родстер — не лучший выбор в такую погоду, особенно когда ни ты, ни твой пассажир не понимаете, как в нем поднимается верх. Едем молча. Мокрые простыни хлещут нас по головам. Но мы не жалуемся. Мы стараемся сохранять оптимизм.
— Ты знаешь, куда ехать? — спрашивает Ира минут через двадцать. Ее мокрые волосы струятся по лицу.
— Да, — отвечаю я, не сводя глаз с дороги и свинцового горизонта.
— Уверена? Потому что я понятия не имею.
— Да... уверена.
Лучше не объяснять, откуда я так хорошо знаю дорогу. Это наша охотничья тропа. Она и без того в курсе, кто я, зачем лишний раз напоминать? Неужели нельзя просто ехать вперед и позабыть обо всем на время? В свете моего воображения мы неходячий труп и девушка-подросток под проливным дождем,мы неспешно катаемся по сельским аллеям, и где-то вдалеке, потрескивая, нам подыгрывает виниловый оркестр.
— Может, остановимся, дорогу спросим?
Я поднимаю на нее взгляд. Перевожу его на рассыпающиеся домики, почти черные в наступающих сумерках.
— Да я пошутила, — говорит она. Откидывается на сиденье, заложив руки за голову. — Скажи, когда захочешь отдохнуть. А то едешь как последняя пенсионерка.
Постепенно у наших ног скапливается вода, и Ира начинает дрожать. Стоит весна, ночь теплая, но она промокла, а ехать в старом родстере — все равно что гулять в ураган. Съезжаю с шоссе, и мы погружаемся в кладбищенское безмолвие городской окраины. Ира смотрит на меня с немым вопросом в глазах. Я слышу, как стучат ее зубы.
Медленно еду вдоль обочины, выбирая дом для ночлега. Наконец поворачиваю в заросший зеленью тупик и паркуюсь рядом с проржавевшим "плимут-вояджером". Беру Иру за руку и веду под крышу. Дом заперт, но дверь прогнила и распахивается от одного пинка. По всему дому расставлены старые керосиновые лампы. Ира зажигает их, и дом озаряется мерцанием, как будто мы разожгли костер на полу. Это создает неожиданный уют. Ира бродит по кухне и гостиной, рассматривает посуду, игрушки, старые журналы. Поднимает плюшевого коалу и смотрит ему в глаза-пуговки.
— Милый, милый дом, — бормочет она. Затем достает из сумки "Поляроид" и делает снимок. Проблеск вспышки как пощечина — до того здесь темно. Ира ухмыляется и показывает камеру:
— Узнаешь? Я вчера ее у скелетов стырила. — Она протягивает мне проявляющийся снимок. — Очень важно беречь память, понимаешь? Особенно сейчас, когда весь мир на ладан дышит. — Ира смотрит в видоискатель и медленно разворачивается, вбирая в себя панораму всей комнаты. — То, что ты видишь, всегда может оказаться последним.
Я трясу фотографией в руке. На ней проявляется призрачный образ. Это я, Л, труп, возомнившия себя живой. Я смотрю себе в глаза мертвым, удивленным, свинцовым взглядом. Ира протягивает мне камеру.
— Всегда и везде делай снимки. Если у тебя нет камеры, то хотя бы в уме. Когда запоминаешь что-нибудь нарочно, такие воспоминания всегда ярче, чем случайные. — Она встает в позу и широко улыбается. — Сыр!
Жму на кнопку. Ира тянется к выползающему из камеры снимку, но я выдергиваю его первой и прячу за спину. Протягиваю ей мой. Она закатывает глаза, но потом берет фотографию и, склонив голову набок, начинает ее разглядывать.
— Ты лучше выглядишь. Наверное, дождь тебя умыл. — Она поднимает глаза от снимка и внимательно в меня вглядывается. — Почему у тебя такие глаза?
— Какие? — настороженно спрашиваю я.
— Такого странного серого цвета. У трупов они совсем не такие. Не затуманенные. Почему?
Некоторое время я думаю.
— Не знаю. Случается... во время... превра... щения.
Она так на меня уставилась, что мне хочется съежиться.
— Жутковатый у тебя с ними вид. Почти... сверхъестественный. А цвет они когда-нибудь меняют? Когда убиваешь, или еще когда?
У меня вырывается вздох.
— Кажется... ты... о вампирах.
— А, точно, — смеется она, а затем печально качает головой. — Ну хоть этих пока не существует. Впрочем, слишком много чудовищ развелось в последнее время, за всеми не уследишь. — Не успеваю я обидеться, как она снова смотрит мне в глаза и улыбается. — А вообще они мне нравятся. Твои глаза. Они у тебя красивые. Жуткие, конечно... но и красивые.
Кажется, это самый лучший комплимент, который мне говорили за всю мою мертвую жизнь. Ира, не обращая внимания на мой остолбенелый вид, уходит дальше в дом, напевая себе под нос.