2
На парковке рядом с аэропортом стоит классический "мерседес"-родстер. Я вожусь с ним уже несколько месяцев. Первые недели я его просто разглядывала, затем наконец сообразила наполнить бак дебутанизированным бензином, который нашла в подсобке. Смутное воспоминание подсказало, как повернуть ключ, и, вытолкав иссохший труп хозяина наружу, я завела мотор. Но, как водить, я так и не вспомнила. Самая удачная попытка закончилась тем, что я задом выехала с парковки и воткнулся в стоявший неподалеку "хаммер". Иногда я просто завожу мотор и сижу в салоне, вяло опустив руки на руль, пытаясь оживить воспоминания. Не смутные ощущения родом из нашего коллективного подсознательного, а что-нибудь четкое, яркое, настоящее. Что-нибудь действительно мое — и я изо всех сил стараюсь выцарапать это из темноты.
Вечером я захожу к М. Он живет в женском туалете. Сидит перед телевизором, подключенным через удлинитель, и смотрит легкое порно, которое нашел в чемодане у какого-то мертвеца. Не знаю зачем. Эротика для нас — пустой звук. Наша кровь больше не бежит по венам, страсти не горят. Я не раз заставала М с его "подружками" — они просто стоят голые и смотрят друг на друга, а иногда трутся телами с усталым и потерянным видом. Наверное, это агония смерти. Отдаленное эхо мощного стимула, разжигавшего когда-то войны, вдохновлявшего на симфонии, выгнавшего человечество из пещер в открытый космос. Пусть М еще держится, но для всех остальных с этим покончено. Секс, когда-то такой же универсальный закон, как гравитация, теперь опровергнут. Уравнение стерто, доска сломана. В чем-то оно и к лучшему. Я помню нужду, ненасытный голод, правивший мной и всеми вокруг. Иногда я рада, что секса больше нет. Так меньше проблем. Но то, что мы потеряли главную человеческую страсть, лишь подытоживает все остальное. Все стало спокойнее. Проще. Самый верный знак, что мы мертвы.
Я смотрю на М с порога. Он сидит на складном железном стульчике, засунув кулаки между коленей, как школьник перед директором. Иногда из-под всей этой горы гниющей плоти проглядывает тот человек, которым он был когда-то, и в мое сердце словно игла втыкается.
— П... принесла? — спрашивает он, не отводя взгляд от экрана.
Протягиваю к нему руки. В них — человеческий мозг с сегодняшней охоты, уже остывший, но все еще розовый и полный жизни.
Мы садимся на пол, вытянув ноги и упершись спинами в кафельные стены, и передаем мозг друг другу. Отщипываем по кусочку, каждый из которых — краткая вспышка человеческой жизни.
— Хоррр... рошо, — хрипит М.
В мозге заключена жизнь молодого городского солдата. Его существование — бесконечная вереница тренировок, приемов пищи и истребления зомби. Не особенно интересно, но М, кажется, нравится. У него непритязательный вкус. У меня на глазах его губы складываются в немые слова. На его лице сменяются эмоции. Страх, злоба, радость, похоть. Все равно что смотреть на вздрагивающую, поскуливающую во сне собаку — только сердце разрывается. Когда М очнется, все исчезнет. Он опять станет пустым. Мертвым.
Час или два спустя у нас остается крошечный розовый комочек, который забрасывает в рот М. Его зрачки расширяются — к нему приходят видения.
Мозг кончился, но мне мало. Украдкой засовываю руку в карман и вытаскиваю комок величиной с мой кулак. Я берегу его для себя. Он не такой, как все. Особенный. Отщипываю кусочек и кладу в рот.
Я Саша Курмакаев, мне шестнадцать лет, я смотрю на свою девушку, которая пишет что-то в дневник. У него черная потертая обложка, а внутри — целый лабиринт записок, рисунков, закорючек и цитат. Я сижу на диване с найденным в городе первым изданием "На дороге" Керуака и мечтаю жить в любое время, кроме нынешнего, а она лежит у меня на коленях и что-то яростно строчит. Мне интересно, я заглядываю ей через плечо. Но она смущенно улыбается и закрывает страницы.
— Нет. — И снова принимается строчить.
— О чем ты пишешь?
— Не ска-а-жу-у.
— Просто дневник или стихи?
— И то и то, глупый.
— А про меня там есть?
Она смеется.
Я обвиваю руками ее плечи. Она прижимается ко мне крепче. Наклоняюсь и целую ее в затылок. Пряный запах ее шампуня...
М внимательно смотрит на меня.
— Есть... еще? — цедит он.
М протягивает руку, чтобы я поделился. Но я не делюсь. Отщипываю еще кусочек и закрываю глаза.
— Саша, — говорит Ира.
— Чего?
Мы на крыше стадиона. Это место — наше убежище. Лежим на красном одеяле, расстеленном на белых стальных щитах, и щуримся в ослепительно-голубое небо.
— Мне не хватает самолетов, — говорит она.
Я киваю:
— Мне тоже.
— Не летать, понимаешь? Правда, папа и так никогда бы меня не отпустил в небо. Но все равно. Самолеты. Гул вдалеке, белые полосы... которые режут небо узорами... Мама говорила, получается очень похоже на такую детскую игрушку — "волшебный экран". Так красиво было.
Я улыбаюсь. Она права. Самолеты были красивые. Как и фейерверки. И цветы. Концерты. Воздушные змеи. Все эти роскошества, которых мы больше не можем себе позволить.
— Как хорошо, что ты все это помнишь, — говорю я.
Она поднимает на меня глаза:
— А как же иначе? Мы должны помнить все. Иначе оно исчезнет навсегда, не успеем мы стать взрослыми.
Я закрываю глаза, и палящее солнце сочится сквозь мои веки, пропитывает мою голову насквозь. Поворачиваюсь к Ире и целую ее. Мы занимаемся любовью прямо там, на одеяле, расстеленном на крыше в двухстах пятидесяти метрах над землей, а солнце в небе стоит на стреме, улыбаясь, как добродушная дуэнья.
— Эй!
Я резко открываю глаза. М пытается испепелить меня взглядом. Он тянется к кусочку мозга у меня в руке, но я успеваю ее отдернуть.
— Нет! — рычу я.
Наверное, мы с М друзья, но сейчас я скорее убью его, чем поделюсь. Стоит подумать, что он заграбастает эту память своими грязными лапами — и хочется выломать ему ребра, и вырвать из них сердце, и раздавить его в руках, и размозжить ему голову, и растоптать его мозг — пока не оборвется его существование. Эти воспоминания мои.
М смотрит на меня. Видит сигнальные огни в моих глазах, слышит аварийную сирену. Убирает руку.
— Жмот..ка, — ворчит он и запирается в туалетной кабинке.
Я покидаю туалет неестественно решительным шагом. Захожу в мой самолет и останавливаюсь в овале тусклого света. Ира лежит в откинутом назад кресле и негромко посапывает. Стучу по внутренней обшивке — вскакивает, как будто и не спала, и настороженно следит за моим приближением. У меня опять горят глаза. Хватаю ее сумку, нахожу кошелек, а в нем фотографию молодого человека. Показываю ей.
— Мне... жаль, — говорю.
Она смотрит на меня с каменным лицом.
Я показываю на рот. Хватаюсь за живот. Показываю на ее рот. Кладу руку ей на живот. Киваю в окно на безоблачное небо, полное бессердечных звезд. Это самое беспомощное оправдание для убийства, но другого у меня нет. Стискиваю зубы и щурюсь, но глаза все еще горят.
Ира поджала нижнюю губу. Глаза у нее красные, мокрые.
— Кто из вас это сделал? — спрашивает она дрожащим голосом. — Толстый? Тот жирный ублюдок, который и меня чуть не достал?
Смотрю на нее удивленно и не понимаю. Наконец меня осеняет.
Она не знает, что это была я.
Там было темно, я напала сзади. Она не видела. Она не знает. Смотрит на меня, как будто я этого достоина, и не знает, что я убила ее возлюбленного, сожрала его душу и до сих пор ношу в кармане изрядный кусок его мозга. Он жжет меня, как уголь.
Делаю шаг назад, не в силах осмыслить такую невероятную удачу.
— Почему, — не унимается Ира, раздраженно смахивая слезинку, — почему ты спасла меня ? — Отвернувшись, сжимается в комок, обхватив плечи руками. — Одну из всех... — бормочет она в подушку — Почему?
Вот о чем она спрашивает. Не о том, что важно здесь и сейчас, не о себе, не откуда я знаю, как ее зовут, не о чудовищных планах, которые я на ее счет наверняка лелею, — не этот голод она бросается утолять. Она думает о других. О друзьях, о любимом, о том, почему не смогла занять их место. Я жалкая тварь. Я копошусь на самом дне вселенной. Роняю фотографию на сиденье и смотрю в пол.
— Мне... жаль, — повторяю я и ухожу прочь.
У входа в зал ожидания, прямо на пороге, собралось несколько мертвых. Они смотрят на меня своими пустыми глазами. Мы стоим в молчании, неподвижные, как статуи. Наконец я проскальзываю мимо и удаляюсь в темные коридоры.
Около часа я брожу вокруг "боинга", не решаясь войти. Наконец тихо открываю дверь. Ира спит в бизнес-классе, скрючившись на сиденье. Укрывается лоскутным джинсовым одеялом, которое я принесла несколько недель назад. Утреннее солнце озаряет нимбом ее светлые волосы, причисляя ее к лику святых.
— Ира, — шепчу я.
Она приоткрывает глаза. На этот раз не вздрагивает и не шарахается. Просто смотрит усталыми, опухшими глазами.
— Чего тебе?
— Как... ты...
— А ты как думаешь?
Ира отворачивается и натягивает на себя одеяло.
Некоторое время наблюдаю за ней, но она как стена. Опускаю голову и собираюсь уходить. Однако стоит мне шагнуть на порог, она говорит:
— Подожди.
Оборачиваюсь. Она сидит с одеялом на коленях.
— Я хочу есть.
Смотрю на нее и не понимаю. Есть? Принести ей ногу или руку? Свежую кровь, мясо, жизнь? Живая... она хочет съесть сама себя? Потом вдруг вспоминаю, чем голод был раньше. Бифштексы и блинчики, крупы, фрукты и овощи, нелепая "пищевая пирамида". Теперь, когда я питаюсь чистой энергией, мне часто недостает вкуса, но об этом я стараюсь не думать. Пищей живых не насытить наш новый голод. Даже сочное мясо свежеубитого кролика или оленя не соответствует нашим кулинарным запросам — его энергия нам просто не подходит. Все равно что пытаться запустить компьютер на дизеле. Никаких вариантов, никакой гуманной альтернативы для излишне щепетильных. Новый голод требует жертв. Цена нашим мелким, бессмысленным радостям — человеческие жертвы.
— Еда, понимаешь? — подсказывает Ира и демонстративно жует. — Бутерброд? Пицца? Что-нибудь, ради чего убивать не надо?
— По... ищу, — киваю я.
Поворачиваюсь, но она снова меня останавливает.
— Отпусти меня. Зачем я тебе? Зачем ты меня тут держишь?
Я думаю. Потом подхожу к окну и показываю на взлетную полосу. Там идет месса. Моления в самом разгаре, все качаются и мычат. Кости — бессловесные, но непонятным образом верховодящие всем процессом — побрякивают и скалят свои потрескавшиеся зубы. Их там целая толпа, не один десяток.
— Тут... безо... пасно.
Не могу расшифровать выражение ее лица. Глаза прищурены, губы поджаты. Но это не ярость. Ярость совсем другая.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут?
Ну вот. Рано или поздно это должно было произойти.
— Ты назвала меня по имени. Я помню. Откуда ты его знаешь?
И не пытаюсь ответить. С моим словарным запасом и дефектами речи, достойными умственно отсталого ясельника, невозможно объяснить, что я знаю и откуда. И я отступаю. Выхожу из самолета и тащусь вперед, острее, чем когда-либо, ощущая все свои недостатки.
Стою у выхода номер 12 и думаю, куда двинуться дальше. Но тут кто-то появляется у меня за спиной и трогает за плечо. Это Ира, она неуверенно остановилась, засунув руки в карманы узких черных джинсов.
— Дай мне немножко походить. Я в этом самолете скоро с ума сойду.
Я не отвечаю. Я оглядываюсь вокруг.
— Да ну тебя! Сюда-то я пришла, и никто меня не съел. Давай я схожу с тобой за едой. Ты же не знаешь, что мне нравится.
Это не совсем правда. Ей нравится тайская лапша. Она обожает суши. У нее слабость к жирным чизбургерам, несмотря даже на жестокий спортивный режим Стадиона. Но все это знание не мое. Это краденое знание.
Медленно киваю и показываю на нее пальцем:
— Зомби.
Клацаю зубами и демонстративно волочу ноги.
— Ладно.
Медленно, неуверенными шажками, изредка постанывая, я делаю перед ней круг.
— Поняла.
Беру ее за руку и веду за собой. Показываю пальцем во все стороны, на группы зомби, блуждающие по размытым утренним сумеркам. Смотрю ей в глаза:
— Не бе... ги.
— Не побегу, — отвечает она, положив руку на сердце.
Я стою так близко, что снова чувствую ее запах. Она стерла с себя большую часть мертвой крови, и в прорехи пробивается энергия ее жизни — пузырится и сверкает, как шампанское, искрами бьет в ноздри. Я все еще смотрю ей в глаза. Растираю ладонью свежий порез на руке. Он почти засох, но мне все же удается выдавить несколько капель. Медленно размазываю эти чернила ей по лицу и шее. Ира вздрагивает, но не отстраняется. Все-таки она очень умная девочка.
— О'кей, — говорю я, приподняв брови.
Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и морщится от запаха моей крови. Наконец кивает:
— О'кей.
Иду вперед, а Ира ковыляет за мной — театрально волочит ноги и каждые три-четыре шага постанывает. Она перебарщивает, переигрывает, как в школьной шекспировской постановке, но ничего. Кругом бродят толпы мертвых, и на нас никто не смотрит. Удивительно, но, невзирая на очевидную опасность, ее страх, похоже, испарился. После очередного наигранного стона я замечаю, что она с трудом сдерживает смех. Тоже улыбаюсь, пока она не видит.
Это... это что-то новое.
Приходим в ресторанный дворик. Я сразу направляюсь к тайскому прилавку, и Ира бросает на меня подозрительный взгляд. Подходим ближе — она морщится и зажимает нос.
— Боже мой, — вырывается у нее.
Лотки для горячей еды полны слизи, гнили и дохлых опарышей. Обоняние мне почти совсем отказало, но, судя по лицу Иры, вонь тут стоит нестерпимая. Обыскиваем подсобку, но благодаря непостоянству здешнего электропитания в холодильниках все давно протухло. Я направляюсь к прилавку с гамбургерами. Ира смотрит на меня с удивлением и идет следом. Находим в холодильной камере несколько холодных упаковок с котлетами, но, очевидно, они уже не раз размораживались. Пол камеры усыпан дохлыми мухами.
— Ну что? — вздыхает Ира.
Уставившись в пустоту, я думаю. В аэропорту есть суши-бар... но про суши я кое-что помню. Филе лакедры протухает за несколько часов, и, во что его могут превратить годы, выяснять не хочется.
— Господи... — Пока я обдумываю оставшиеся варианты, Ира открывает пару коробок с заплесневелыми булочками и морщит нос. — Ты никогда раньше этого не делала, да? Не приводила домой человека?
Я сокрушенно качаю головой, хоть меня и коробит слово "человек". Мне не нравится это разделение. Она живая, я мертвая, но хочется верить, что мы оба люди. Можете считать меня идиоткой.
Поднимаю палец, как бы призывая ее помолчать.
— Еще... место.
Миновав несколько дверей, мы добираемся до главного аэропортового склада. Открываю холодильную камеру, и наружу вырывается облако морозного воздуха. Я пытаюсь скрыть облегчение — а то мне уже становилось неловко.
Входим внутрь — стеллажи заставлены лотками с самолетной едой.
— Ну-ка, что у нас тут, — говорит Ира и принимается придирчиво изучать замороженные котлеты и картофельное пюре на нижних полках. Не знаю, что в них за волшебные консерванты, но содержимое лотков выглядит вполне съедобным. Ира рассматривает верхние полки, куда ей не дотянуться, и вдруг ее лицо озаряется белоснежной улыбкой, совершенной с тех самых пор, как в ранней юности она сняла брекеты.
— Смотри, тайская лапша! Обожаю... — Словно внезапно застеснявшись, она замолкает. — Возьму вот это, — поправляется она и указывает на полку.
Хватаю с верхней полки несколько лотков.
Не хочу, чтобы мертвые застукали нас с этими отходами, этими пустыми калориями, поэтому веду ее за столик, скрытый за несколькими опрокинутыми стояками с открытками. Я стараюсь держаться подальше от школы, но эхо все равно доносит до нас отчаянные крики. Лицо Иры совершенно спокойно даже во время самых пронзительных воплей. Она чуть ли не насвистывает, лишь бы показать, что ничего не замечает. Интересно, для кого старается — для себя или для меня?
Мы садимся за столик. Ставлю перед ней один из лотков.
— Прият... ного.
Она тычет в промороженную лапшу пластиковой вилкой и поднимает на меня глаза.
— Ты ничего не помнишь, да? Давно ты ела в последний раз по-настоящему?
Пожимаю плечами.
— Давно ты... умерла, или как это назвать?
Стучу пальцем по виску и качаю головой. Она внимательно меня разглядывает.
— Не может быть, чтобы давно. Для трупа ты очень неплохо выглядишь.
Меня коробит ее язык, но она не может знать, какой непростой культурный багаж у слова "труп". М его любит — такие у него шуточки, — да и у меня порой в сердцах вырывается. Но стоит услышать его от живой, и во мне поднимается возмущение, которого ей никогда не понять. Делаю глубокий вдох и заставляю себя больше об этом не думать.
— В общем, так я есть не могу, — сообщает Ира, для наглядности тыкая в лоток вилкой, пока у нее не отламывается зубчик. — Пойду поищу микроволновку. Сейчас вернусь.
Она встает и пружинящей походкой уходит в один из пустых ресторанчиков — забыла, что надо подволакивать ноги. Это рискованно, но мне почему-то наплевать.
— Ну вот, — говорит она, вернувшись, и втягивает носом пряный запах. — М-м, сто лет не ела тайской кухни. У нас в Стадионе вообще никакой настоящей кухни не осталось. Только базовый набор и карбтеин. Карбтеиновые таблетки, карбтеиновый порошок, карбтеиновый сок! Гадость! — Она садится и кладет в рот кусочек перемороженного тофу. — Ух ты! Это почти вкусно.
Я сижу рядом и смотрю, как она ест — с трудом глотает слипшиеся комки лапши. Встаю и приношу теплую бутылку красного эля из ресторанного холодильника.
Джули смотрит на пиво. Потом на меня — и улыбается.
— Надо же, миссис зомби. Ты прямо читаешь мои мысли. — Отвинчивает крышечку и делает большой глоток. — Пива я тоже сто лет не пила. В Стадионе оно запрещено. Запрещено все, что влияет на психику. И начеку им будь, и бдительность сохраняй, и вообще... — Делает еще один глоток и изучает меня насмешливым взглядом. — Может, не такое ты и чудовище, миссис зомби. Раз любишь хорошее пиво, ты как минимум ничего — так я считаю.
Поднимаю на нее глаза и прижимаю руку к груди.
— Меня... зовут... — начинаю я, но не знаю, как продолжить.
Она отставляет пиво в сторону и наклоняется ко мне:
— У тебя есть имя?
Я киваю.
Ее губы складываются в изумленную полуулыбку.
— И как же тебя зовут?
Я зажмуриваюсь и напрягаюсь, пытаясь вытащить его из небытия, как делала уже не одну сотню раз.
— Л-л-л, — рычу я, силясь его произнести.
— Лул? Тебя зовут Лул?
Я трясу головой:
— Л-л-л-л...
— Л-л-л? Начинается с "Л"?
Киваю.
— Лили?
Качаю головой.
— Лоли? Линда?
Качаю головой.
— Э-э... Ларис?
Вздыхаю и опускаю глаза.
— Давай я буду звать тебя Л. Неплохо для начала, а?
Бросаю на нее быстрый взгляд. Л. Мое лицо медленно расплывается в улыбке.
— Привет, Л, — говорит она.
— А я Ира. Правда, ты и так уже знаешь. Видимо, я тут знаменитость. — Она толкает пиво в мою сторону. — На, выпей.