3
Смотрю на бутылку, и от одной мысли о том, что внутри, меня охватывает странная тошнота. Темная янтарная пустота. Безжизненная моча. Но я не хочу портить неожиданно теплый момент своими зомби-комплексами. Беру пиво и делаю большой глоток. Через мелкие проколы в животе оно выливается на кофту. И, к моему огромному удивлению, мозг слегка затуманивается. Конечно, этого не может быть — ведь у меня нет кровообращения, и алкоголю не с чем смешиваться, — но факт остается фактом. Может, психосоматика? Отзвук прежней жизни? Если так, то, видимо, пить я не умела.
Ира смотрит на мое ошарашенное лицо и ухмыляется:
— Допивай. Все равно я больше люблю вино.
Делаю еще один глоток. На горлышке следы ее малинового блеска для губ — и я чувствую его вкус. Вдруг она представляется мне наряженной перед походом на концерт, с аккуратно уложенными волосами до плеч, худенькая, в красном вечернем платье, и я целую ее, и ее помада размазывается по моему рту и окрашивает ярко-красным мои серые губы...
Отталкиваю бутылку на безопасное расстояние. Ира хихикает и возвращается к еде. Несколько минут она ковыряется в своей лапше, как будто меня и нет рядом. Я почти уже решаюсь на безрассудную попытку заговорить о погоде, когда она поднимает на меня серьезные глаза и спрашивает:
— Ну так что, Л? Почему ты меня здесь держишь?
Ее вопрос звучит как пощечина. Смотрю в потолок. Обвожу рукой вокруг, имея в виду доносящиеся издалека стоны мертвых.
— Защи... щаю.
— Гонишь.
Наступает тишина. Она сверлит меня взглядом. Я опускаю глаза.
— Слушай, — продолжает она. — Ну да, ты спасла мне жизнь. И я, наверное, даже благодарна. Вот так. Спасибо, что спасла мою жизнь. Или пощадила. Не важно. Но раз ты смогла привести меня сюда, то можешь и обратно вывести. Спрашиваю еще раз: зачем ты меня здесь держишь?
Ее взгляд жжет меня как клеймо. Понимаю, что на этот раз не выкрутиться. Кладу руку на грудь, на сердце. На "сердце". Как будто этот жалкий орган все еще что-то значит. Оно давно замерло в груди, но кажется, чувства у меня рождаются где-то там же, где и прежде. Приглушенная печаль, туманная тоска, редкие угольки радости. Все они сочатся из моей груди, слабые, разбавленные, но все-таки настоящие.
Я кладу руку на сердце. Потом медленно тянусь к Ире и кладу другую руку на ее. Как-то умудряюсь встретиться с ней глазами.
Она строго смотрит на мою руку, потом опять на меня.
— Ты охренела.
Понурившись, убираю руку. К счастью, краснеть мне нечем.
— Надо... ждать. Ду... мают... ты... новый... зомби. Заметят.
— Сколько ждать?
— Не... сколько... дней. Они... забудут.
— Господи, — вздыхает она и качает головой, закрыв лицо руками.
— Все... будет... хорошо, — говорю я. — Правда.
Ира не отвечает. Достает из кармана айпод и затыкает уши наушниками. Возвращается к еде под музыку, от которой до меня доносится лишь отдаленное шипение. Неудачное получилось свидание. И снова я поражаюсь нелепости всего происходящего, и мне хочется выползти из кожи, избавиться от этой уродливой, неловкой плоти и стать голой, безымянным скелетом. Я собираюсь встать и уйти, но тут Ира выдергивает один наушник и, прищурившись, внимательно меня изучает.
— Ты... не такая, как все, да?
Не отвечаю.
— Я никогда не слышала, чтобы зомби разговаривали. Если не считать это ваше идиотское мычание, ну и "М-м-о-озг!", конечно.
Или чтобы кто-то из них интересовался людьми не в гастрономическом смысле. И тем более ни один зомби еще не угощал меня пивом. Скажи... а есть еще такие, как ты?
Снова чувствую, что покраснела бы, если бы могла.
— Не... знаю.
Ира перебрасывает вилкой комок лапши от одного края лотка к другому.
— Несколько дней, — повторяет она.
Киваю.
— И чем мне прикажешь заниматься? Надеюсь, ты не думаешь, что все это время я буду сидеть у тебя в самолете и принимать кровавые ванны?
Я задумываюсь. Передо мной мелькает вереница образов, скорее всего из фильмов, которые я когда-то видел, все как один глупые, романтичные и совершенно немыслимые. Надо держать себя в руках.
— Я... развлеку, — выдаю наконец с неубедительной улыбкой. — Ты гость.
Она закатывает глаза и снова утыкается в лоток. Не глядя берет со стола второй наушник и протягивает мне. Я вставляю его в ухо, и голова наполняется голосом Пола Маккартни, повторяющим печальные антонимы — да-нет, вверх-вниз, привет-прощай-привет.
— Знаешь, что Леннон эту песню терпеть не мог? — говорит тем временем Ира в мою сторону, но на самом деле обращаясь не ко мне. — Считал, что она полный бред. И это человек, который сочинил "Я — морж".
— "Гу гу... гаджуб".
Она с удивлением вздергивает голову:
— Да-да, вот именно!
Ира рассеянно отхлебывает пива из бутылки, забыв, что из нее пил зомби, и я в панике замираю. Но ничего не происходит. Видимо, для заражения необходима агрессия. Укус.
— Ну ладно, — говорит она, — все равно эта песня для меня сейчас слишком веселая. — И переключает на следующую.
Ава Гарднер затягивает что-то из кино, но Ира переключает еще несколько раз, пока не начинается незнакомая мне тяжелая мелодия. Она делает погромче. Я слышу музыку, но не слушаю. Я смотрю на Иру, которая закрыла глаза и качает головой. Даже здесь, даже сейчас, в самом мрачном месте и самой чудовищной компании, какие только можно вообразить, она целиком отдается музыке — и жизнь пульсирует в ней все сильнее. Я снова ее чую — белый сияющий пар, пробивающийся из-под моей засохшей крови. И даже ради ее безопасности у меня не поднимается рука снова его замазать.
Что со мной? Смотрю на свою ладонь, на бледную, серую плоть, прохладную, застывшую — и она представляется мне теплой, розовой, ловкой, способной на созидание, силу и нежность. Мои омертвелые клетки словно просыпаются от летаргического сна, наполняются, загораются, как рождественские огни. Неужели все это — опьянение? Эффект плацебо? Оптимистический мираж? Так или иначе, больничный монитор моего существования, давно работавший вхолостую, внезапно рисует холмы и долины.
— Ты резче поворачивай. А то когда надо направо, ты чуть с дороги не съезжаешь. Сжимаю тонкий, обтянутый кожей руль и роняю ногу на педаль газа. "Мерседес" дергается вперед, мы бьемся затылками о подголовники.
— Господи, ну ты даешь! Полегче нельзя?
Резко торможу, забыв про сцепление, и мотор глохнет. Ира закатывает глаза, но изо всех сил старается быть терпеливой:
— Давай еще раз.
Она снова заводит мотор, придвигается ко мне поближе и ставит свои ноги на мои. С ее помощью я мягко жму на педали, и машина скользит вперед.
— Вот так, — говорит она и возвращается на сиденье. Я довольно хмыкаю.
Под ласковым вечерним солнцем мы рулим туда-сюда, кружим по аэродрому. Наши волосы развеваются на ветру. Сидя рядом с красивой девушкой за рулем леденцово-красного родстера шестьдесят четвертого года, я не могу удержаться и не представить себя в другой, чужой жизни, подсмотренной где-то в старых фильмах.
Мысли уносятся так далеко, что я окончательно перестаю смотреть, куда еду. Меня сносит со взлетно-посадочной полосы в передний бампер одного из автотрапов — и церковь Костей лишается былой симметрии.Ира осматривает вмятину на капоте и качает головой:
— Черт, Л. Какая была машина!
Возвращаемся к нашему терминалу, но тут из погрузочного отсека выходят мертвые. Похоронная процессия наоборот. Медленно, тяжелыми шагами, мертвецы маршируют к церкви. Возглавляет богомольцев группа Костей. Они двигаются с куда большей целеустремленностью, чем любой из нас. Очень немногие зомби всегда выглядят так, будто соображают, что делают и почему. Кости не спотыкаются, не останавливаются и не меняют маршрут, их тела больше не растут и не разлагаются. Они остановились во времени. Один скелет смотрит прямо мне в глаза, и я вспоминаю средневековую гравюру — гниющий труп, ухмыляющийся пухлой юной деве.
Отрываю взгляд от пустых глазниц. Мы едем вдоль процессии, и некоторые зомби без особого интереса бросают на нас скучающие взгляды.
— Мой парень однажды мне изменил, — говорит Ира в окно.
— Еще когда приюты только строились. У них жила одна девчонка. Однажды они напились до беспамятства, и все вышло само собой. Случайно, в общем. Он прощения просил, Богом клялся, что на все готов, лишь бы я его простила... и так далее, очень искренне, даже трогательно. Но я как будто зациклилась. Не могла выкинуть из головы. Все внутри просто горело. Плакала каждую ночь. Все самые слезливые диски чуть не до дыр заиграла. — Она качает головой, ее взор устремлен вдаль. — Знаешь... иногда я так остро все чувствую. Когда Саша... когда с ним это случилось... я бы многое отдала, чтобы быть как ты.
Я смотрю на нее. Она накручивает прядь волос на палец. На руках и запястьях у нее тонкие, чуть заметные шрамы — слишком симметричные, чтобы быть случайными. Вдруг Ира трясет головой и бросает на меня быстрый взгляд, как будто я ее только что разбудил.
— Не знаю, зачем я тебе это рассказываю, — говорит она раздраженно. — Короче, урок окончен. Я устала.
Без лишних слов везу нас домой. На стоянке забываю вовремя затормозить и лихо въезжаю в радиатор "миаты". Ира вздыхает.
Вечером мы сидим, поджав ноги, в проходе самолета. На полу перед Ирой стынет лоток тайской лапши только что из микроволновки. Она тычет в нее пилкой, я на это смотрю. На Иру интересно смотреть, даже когда она молчит и ничего не делает. Она вертит головой, ее взгляд исследует все вокруг, она улыбается, ерзает. Мысли мелькают на ее лице, как пейзаж в зеркале заднего вида.
— Что-то тут слишком тихо. — Она встает и начинает копаться в моих пластинках. — Зачем тебе столько пластинок? Не разобралась с айподом?
— Звук... лучше.
Она смеется:
— Так ты пуристка, значит!
Я кручу пальцем в воздухе.
— Насто...ящия. Живая.
— Да, правда, — кивает она. — Но и возни с ними гораздо больше. — Просматривает пластинки и вдруг хмурится. — Тут нет ничего новее девяносто девятого. Ты что, умерла тогда?
Думаю, потом пожимаю плечами. Возможно. Понятия не имею, когда я умерла. Можно было бы предположить, исходя из стадии моего разложения, но мы все гнием с разной скоростью. Некоторые годами остаются свеженькими, как в день похорон, а другие высыхают до костей за несколько месяцев. Плоть облезает с них, как засохшая пена морская. Не знаю, почему так. Наверное, тела подчиняются разуму. Кто-то быстро сдается, кто-то держит оборону.
Еще одно препятствие: понятия не имею, какой сейчас год. 1999-й мог закончиться десять лет назад, а мог и вчера. Можно попытаться определить время по состоянию улиц, обвалившихся домов и их фундаментов, но города тоже разрушаются каждый по-своему. Одни напоминают ацтекские руины, а другие словно опустели не больше недели назад — по ночам в окнах все еще гудят телевизоры, а омлеты на лотках в кафе едва подернулись плесенью.
То, что случилось, случилось не сразу. Не помню, что это было, у меня есть лишь слабые, остаточные воспоминания. Тлеющий ужас все никак не разгорался — а потом вдруг и гореть стало нечему. Каждый раз мы лишь удивлялись. Потом однажды проснулись — а ничего уже нет.
— Ну вот, опять ты отключаешься, — говорит Ира. — Мне так интересно, о чем ты думаешь, когда на тебя находит. — Пожимаю плечами, и она раздраженно фыркает. — Ты опять пожимаешь плечами! Хватит уже! Отвечай на вопрос! Почему у тебя нет новой музыки?
Я чуть снова не пожимаю плечами, с трудом себя останавливаю. Как ей объяснить словами? Долгая смерть Дон Кихота. Забытые походы, преданные мечты, домоседство и вечный покой — неизбежная судьба мертвых.
— Мы не... думаем... новое, — начинаю я, продираясь через ошметки своей дикции.
— Иногда... я... нахожу. Но... мы... не ищем.
— Да ну, — говорит Ира. — Надо же, какая трагедия.
Она продолжает копаться в пластинках, и ее голос звенит все громче:
— Не думаете о новом? "Не ищете"? Что это вообще значит? Чего ты не ищешь? Музыку? Музыка — это жизнь! Это материальное воплощение эмоции — ее потрогать можно! Это неоновая метаэнергия, сцеженная из человеческих душ и превращенная в звуковые волны, специально чтобы твои уши могли ее воспринимать! И ты хочешь мне сказать, это скучно? У тебя нет на это времени?
Мне нечего ей ответить. Я молюсь разверстой пасти небес, чтобы Ира никогда не изменилась. Чтобы никогда не обнаружила, что вдруг стала старше и мудрее.
— Хотя у тебя тут неплохие вещи попадаются, — смягчается она. — Даже отличные. Давай опять эту. С Фрэнком не прогадаешь.
Она ставит пластинку и возвращается к своей лапше. Салон наполняется первыми нотами песни "Она ветреница", Ира ухмыляется.
— Мой лейтмотив, — сообщает она и набивает рот лапшой.
Меня вдруг охватывает нездоровое любопытство — я беру с лотка макаронину и кладу в рот. У нее нет никакого вкуса. Это как будто воображаемая еда — с тем же успехом я могла бы жевать воздух. Отворачиваюсь и сплевываю в руку. Ира ничего не заметила. Она погрузилась в свои мысли, на ее лице опять мелькают кадры немого кино. Несколько минут спустя Ира проглатывает свою лапшу и поднимает на меня глаза.
— Л, слушай, — начинает она тоном праздного любопытства, — а кого ты убила?
Я застываю. Музыка куда-то исчезает.
— Там, в небоскребе. Перед тем, как меня спасла.У тебя лицо было в крови. В чьей?
Молча смотрю на нее. Зачем ей это? Почему ее память не стирается так же быстро, как моя? Что ей стоит жить вместе со мной в чернильной бездне вычеркнутой истории?
— Мне просто нужно знать.
Ее лицо не выражает ничего. Она смотрит мне в глаза не моргая.
— Никого, — бубню я. — Какого... то... парня.
— Говорят, вы едите мозги, чтобы пережить чужую жизнь. Это правда?
Пожимаю плечами, стараясь не скорчиться под ее взглядом. Я чувствую себя как ребенок, которого застали рисующим на стене. Или убивающим десятки людей.
— Кто это был? — не унимается она. — Ты помнишь?
Я хочу соврать. Я помню несколько лиц — можно выбрать любое наугад. Наверняка она окажется с ним даже не знакома и никогда больше не поднимет эту тему. Но я не могу. Соврать ей так же немыслимо, как сказать чудовищную правду. Я попался в ловушку, из которой нет выхода.
Ира долго буравит меня взглядом, но наконец сдается и опускает глаза на грязную ковровую дорожку
— Может, Стас? — говорит она тихо, почти про себя. — Прыщавый такой. Наверняка Стас. Он был полный козел. Обзывал Нику мулаткой и всю дорогу пялился на мою задницу. А Саша, конечно, и не замечал. Если Стас, то его почти и не жалко.
Пытаюсь поймать ее взгляд, чтобы понять хоть что-то, но теперь она не хочет на меня смотреть.
— Просто... я хочу, чтобы ты знал... кто бы ни убил Сашу, я его не виню.
Я снова напряглась.
— Не... винишь?
— Нет. Я, кажется, понимаю. У вас ведь нет выбора, да? Если честно... я не думала, что когда-нибудь такое скажу... — она старательно мешает лапшу, — но то, что это наконец случилось, — почти облегчение.
Я хмурю брови.
— Что?
— Наконец-то я могу не бояться.
— Смерти... Саши?
Я тут же жалею, что произнес это имя.