Ангедонист

Завтрак был давно готов и даже начал остывать, а Гордей так и не выходил из комнаты на уже пятый мой окрик.

Войдя в спальню, зависла у двери и все негодование сдуло, как сдувает пепел на ветру. Демидов поправлял стекло, за которым стояли вещи, волнующие наши сердца. Он наконец получил специально спроектированную лично для нас полку и не удержался, чтобы не установить всё в ту же секунду, как забрал курьером.

Подрагивающая рука Гордея отодвигается от стекла и, я уверена, что он даже дышать боялся. Гордей всегда столь трепетно относился к нашим узам и к символам, свидетельствовавшим о заключении брака на небесах.

Демидов скорее расстанется со своей частью тела, нежели с целованными нами в церкви иконами и венчальными свечами.

-Я до сих пор в шоке, что тебя пустили в церковь,- улыбаюсь, облокачиваясь о дверной косяк. Кончено, я шучу, но если разобраться, то таким, как Гордей со своей извращенной верой, там не место.

-Я сделал такое пожертвование, что им хватит на еще одну церковь,- так же весело хмыкает он, разглядывая меня в отражении стекла.

-Думала, упаду в обморок от запаха и церковного хора прямо перед аналоем,- признаюсь я, обнимая Гордея со спины, прижимаясь щекой к напряженным мышцам.

-А я боялся, что кольца упадут,- он поглаживает мои руки, сцепленные на его груди и по подрагивающей спине понимаю, что он смеется.

Но в день нашего венчания было вовсе не до смеха даже Гордею. Никогда прежде не видела его таким собранным, внимательным и... покорным, если так вообще можно сказать о Гордее. Демидов соблюдал все предписания включая изучение слов клятвы вплоть до запятой, посещение службы и пост. Чувствовала всё напряжение и волнение Демидова, когда Глеб держал венец над его головой. Я сама была внутренне взбудоражена, смотря на яркое горячее пламя свечи и чувствуя венец над собой, который держала Виктория, жена Глеба.

У нас с Гордеем не было друзей, способных справиться с такой серьезной ношей, как быть свидетелями. Глеб и его жена подходили, как нельзя лучше и мы благодарны, что и в этой просьбе чета Ковалевых не отказала нам.

-Я думала ты сказал про мою фотографию просто для красивого словца,- изгибаю бровь, выглядывая из-за его спины и замечая, что на этой самой стойке, не уступая в размерах, стоит моя фотография.

В белом наглухо закрытом подвенечном платье, готовая поклясться в вечной любви Гордею Демидову.

Гордей говорил о том, что будет поклоняться мне точно иконе, но не ожидала, что его извращенная вера взаправду воспринимала меня, как новое божество. Теперь вижу – правда. Демидов причислил меня к святым, превознося настолько, что последует верным псом, поклоняясь даже моей лжи.

-Из красивого в этом доме только ты и наша дочь,- разворачивается, чтобы обнять меня и оставить легкий поцелуй на губах.

Своими словами он напомнил мне о том, что я оставила нашу дочь одну на кухне. И сейчас там подозрительно тихо уже две минуты.

-Надя!- вскрикиваю и всполошенно хочу оттолкнуть Гордея, чтобы побежать на кухню, но Демидов ловко перехватывает меня и в одно движение поднимает на руки так, будто я была легче пуха.

-Почему ты вечно так пугаешься? Я тоже был спокойным в детстве. Она просто сидит и тихо ждет нас,- смеется Гордей, неся меня на кухню.

-Гордей! Если дети сидят тихо, то значит там вокруг уже случился апокалипсис!- цепляюсь за шею Гордея, понимая, что он специально пугает меня, чуть подбрасывая в своих руках.- Вот как-нибудь не поймаешь и останешься вдовцом.

-Никогда такого не будет,- серьезно качает головой.- Ты даже не половина моего веса в спортзале,- фыркает.- Да и мы с Надей точно против твоего ухода хоть куда-нибудь. Она хочет себе сестру.

-Это тебе годовалый ребенок сказал?- в ответ на его очередной намек на второго ребенка.

-У нас ментальная связь,- улыбается и ставит меня ногами на пол.

-А ты можешь ей ментально передать, что кашу нужно есть, а не украшать ею пол? Вся в отца,- шуточно бранюсь, вздыхая при виде смеющей дочери, чьи волосы и весь детский стульчик измазаны кашей. Иду за тряпкой, пока Гордей делает нашей дочери новую порцию.

-Еще ложечку за папу, да, моя монетка?- убеждается, что она проглотила кашу.- И за маму. За маму самую большую и вкусную ложку!

Надя стучит руками по столику, глазея своими черными глазами-пуговками на Гордея и проглатывает очередную порцию каши, а затем улыбается во все свои еле прорезавшиеся зубы. У меня плохо получается сдерживать слезы от вида такого теплого домашнего Гордея, улыбающегося от того, что его дочь хлопает отца по щеке, пачкая в каше. Ей безумно нравилось исследовать его лицо, а на улыбку всегда отвечала своей, не менее широкой и визгливой.

-Ты прозвал её монетой?

-Монеткой,- поправляет очень важно.- Смотри, как она светится!- берет пухлые щеки Нади в свои ладони, заставляя ту тут же залиться смехом.- Точно новенькая отлитая золотая монетка,- поглаживает такие же, как и у меня, волосы дочери, которые взаправду переливались жидким золотом на солнце, пробивающимся лучами на кухню.- И... Варя,- он поднимает голову, смотря мне в глаза, прекрасно зная, как влияет на меня.- Мы бедные. У нас мало монеток.

-Алчность – грех, Демидов,- сажусь с ними рядом, подав дочери поильник, а другую руку кладу на руку Гордея.- Но с тобой я готова грешить на чем свет стоит.

Муж и жена – одна сатана.

Во веки веков.

Аминь.

Конец.