11.
Ей приснились ее грядущие роды. Оказывается, это вовсе не больно, легко и даже весело, и как бы все между прочим… Смутного продолговатого ребенка плавно уносят куда-то прочь, а над ней склоняется врачиха с лицом фигурного тренера Виолы Кондратьевны и ласково говорит:
– Поздравляю! У вас родился мальчик с двумя парами глаз.
– Как?!.. Почему?.. – бормочет Айя в испуге. – Ведь это… неправильно, ненормально?!
Очень даже нормально, приветливо отвечает врачиха, и вполне даже оригинально выглядит. Есть и слово такое красивое: многоочитый… Вот архангелы или там серафимы… И если что, положим, случается с одной парой глаз, то…
Но Айя ее уже не слышит, она срывается с каталки и невесомо, в воздухе бежит по каким-то длинным коридорам, куда чужие люди в белых халатах унесли ее ребенка, бежит и ударами кулака распахивает двери, за которыми – ничего, пустота… И она кричит, кричит, понимая: вот, оказывается, в чем настоящая боль, вот это и есть, оказывается, родильная мука…
Проснулась с папиной ладонью на щеке:
– Ты кричишь.
– Да… сон дурацкий… какая-то чушь.
Она медленно села на своем рыдване, спустила тяжелые налитые ноги на пол, нашарила тапки.
– Может, пора? – обеспокоился он. – Поедем?
– Да нет, – с досадой отмахнулась она. – Говорю ж тебе: идиотский сон, и больше ничего.
Встала и, как была, в рубашке потащила брюхо к компьютеру.
– Ну, как на работу! – воскликнул отец. – Умойся сначала, оденься, позавтракай по-человечески… Да пожалей ты ребенка!
Она вспомнила сон: многоочитый… И содрогнулась от вновь наплывшего на нее кошмара…
Компьютер всегда стоял включенным. Иногда ночью, оттого, что уже и лежать было тяжко, ни вдохнуть, ни выдохнуть, она поднималась и приникала к монитору, пускаясь по своему обычному кругу: все ведущие международные агентства новостей.
А тут и шарить не пришлось: экран расцвел прямо на ленте France-Presse на английском языке, будто ждал ее пробуждения, будто именно эта краткая новость, промаявшись ночь в нетерпеливом ожидании, послала ей сон-пробуждение – вставай, мол, смотри: для тебя писано.
Несколько слов, скупых и казенных:
Минувшей ночью в Никосии, Кипр, на КПП «Ледра-Палас» при участии французской и турецкой сторон под наблюдением миротворческих сил ООН состоялся обмен пленными: иранский генерал, бывший в плену у израильтян, обменян на французского певца, захваченного несколько месяцев назад одной из ливанских группировок.
Если прочесть кому неосведомленному – полная абракадабра: где Кипр и Турция – а где Иран и ливанские группировки?
Она поняла все мгновенно, как ослепило. Дико крикнула:
– Господи!!!
Из кухни примчался отец, обхватил за плечи, привалил к себе, испуганно и дальнозорко щурясь в экран, пытаясь разобрать, что там страшного дочь могла вычитать. А она все билась в его руках, тянула шею, кричала:
– Гос-пади!!! Госпади-и-и-и!!! – как, наверное, и кричат в настоящих, а не сновиденческих родах.
– А что такое «аллилуйя»?
– «Славьте Господа!».
– На церковнославянском?
– Нет. На древнееврейском.
И улыбнулся этой своей улыбочкой, больше похожей на щит латника…
Господи, как она могла… где были ее мозги, почему сразу?!..
Господи, как она не дотумкала, не допетрила, не сопоставила, дура дурой! Вот же на кого он чем-то похож – на Михаль! Нет, еще на… да, на ребят, с которыми она работала на виноградниках под Ашкелоном; на измотанных солдат, прошивающих всю небольшую страну со своими винтовками и рюкзаками по всем автобусным рейсам, во всех направлениях… Что-то общее – в жестах, в мимике; клоунская свобода тела, белозубый гвалт, а кисти расслаблены и этак штопором, будто ввинчивают лампочку в патрон, когда что-то доказывают… Эх ты – ломилась в никчемные двери, в чужие приемные… где, где был твой профессиональный взгляд фотографа?! Как можно было не опознать сразу этот израильский жест!
И вдруг – как рукой сняло: весь морок и страх, глубинную мутную жуть; самолетную белесую непроглядь, таиландскую работную каторгу… Все стало ясно, четко, стремительно, и она оборвала саму себя: ну, довольно!
Молча и решительно высвободилась из рук отца, молча оделась, стала собирать какую-то даже не сумку, а тряпичную рыночную котомку. Илья напряженно следил за всеми этими – сначала показалось, беспорядочными – движениями. Посмотрела бы на себя: застиранная цветастая рубашонка, холщовые штаны на резиночке – посоха только не хватает… Но когда она достала из бабушкиного бюро британский паспорт и сунула его в эту странническую котомку, он решительно встал в дверях комнаты, ладонями упершись в косяки.
Как бабушка когда-то – нелепо, смешно и жалко – отчеканил:
– Через мой труп! – И добавил: – Давай, отодвинь меня. Попробуй меня обойти. Я здесь буду стоять вечно.
Она даже не услышала, просто не обратила внимания: была так сосредоточенна, так собранна и внятна. Подошла к отцу, положила обе ладони ему на грудь и тихо – а в лице такой покой, и глаза блестящие, и губы дрожат – сказала:
– Не бойся, папа. Теперь все будет хорошо.
Илья умоляюще крикнул:
– Что ты творишь?! Ты же… ты – мать, мать!!! Ты прежде всего должна думать – о ком?! О том, кто в тебе! Ты доноси! Доноси, дай ты мне его на руки, а потом поедешь!
И заметался по комнате – грузный, с вспотевшим красным лицом, с дрожащими руками.
Как он сейчас понимал бабушку, как сострадал ей, давно умершей! И как бессилен был что-либо изменить.
* * *
По мраморным ярусам, плавно переходящим в невероятной длины мраморный проспект, она тащилась на выход в огромном аэропорту этой маленькой страны…
Дотащилась к залу с рядами таможенных будок, выстояла страшенную очередь (время было праздничное, одновременно прибыло несколько рейсов), и когда наконец пробилась к окошку, за которым сидела лохматая, отвязного вида девица с накладными и тоже какими-то праздничными чудо-ногтями, протянула паспорт и твердо проговорила, уставясь в эти ногти, украшенные каплями стразов:
– Мне нужны люди в вашей разведке… Срочно!
Девица привстала, вмиг сделавшись хищной лохматой птицей, приблизила лицо к окошку и тихо скомандовала:
– Стоять тут.
Минут через пять Айя уже сидела на стуле, привинченном к полу, в какой-то выбеленной комнате без окон, но с большим зеркалом скрытого наблюдения, и под внимательным взглядом рыжеватого мягколицего человека в веснушчатом крошеве по рукам и лицу не могла выдавить из себя ни слова. Поднимала кулаки и бессильно опускала их на стол. И каждый раз он терпеливо говорил ей:
– Шшшш! – как ребенку. – Успокойтесь. Доктор сейчас придет, доктора уже вызвали.
И в ту минуту, когда открылась дверь и долговязый, веселый и щеголеватый доктор со словами: «Ну и кто здесь родит? – а при взгляде на ее живот: – Вау! Как ее в самолет-то пустили?» – вошел и крепко пристукнул по столу своим чемоданчиком, она вздохнула и выговорила:
– Леон… – после чего навалилась грудью на стол, вяло стукнулась головой и потеряла сознание.
…И даже в такой небольшой стране нужно очень постараться, чтобы найти именно того человека, который необходим тебе в данную минуту, немедленно, неотложно! Так что сначала – по хлопотливой цепочке – в коридорах госпиталя «Адасса» был настигнут и выдернут оттуда один из сотрудников Шаули. Он и был послан разобраться в вопросе в гостиницу аэропорта, куда поместили взрывоопасную пассажирку, а когда вернулся и принялся кратко обрисовывать шефу ситуацию…
– А… та, глухая! – перебил его разозлившийся шеф. – Гнать ее в шею. Посадить на самолет и с приветом бабушке! Ему сейчас не до нее. Мало ли с кем и когда он спал.
Тот, посланец, архангел при исполнении, выдержал привычную паузу и мягко проговорил:
– Не так просто. Там… обстоятельства.
Шеф уставился на него:
– Что за обстоятельства?! – и вспыхнул: – Слушай, какие сейчас, черт возьми, у него могут быть обстоятельства, кроме предстоящих операций?!
Тот неловко усмехнулся, вновь посерьезнел. Откашлялся и произнес почему-то виновато:
– Она приволокла сюда живот. И видит бог, Шаули, этот живот больше ее самой. Так я что думаю: возможно, этот живот с его начинкой… ну… может, это и есть – лучшие для нас обстоятельства?
* * *
Машина подъехала к главному корпусу госпиталя «Адасса», Шаули вышел и, открыв дверцу пассажирского сиденья, терпеливо наблюдал, как в несколько приемов Айя выбирается наружу. Кажется, он побаивался ее касаться и рядом с ней двигался с профессиональной осторожностью сапера над неразорвавшимся снарядом. Но все же подставил галантный локоть, и она вцепилась в него и, тяжело переваливаясь, двинулась к лестнице. Всюду здесь были подъемы, спуски, лестницы, сейчас ей ненавистные: горы, сосны, дома на склонах – Иерусалим…
Вокруг расступался и громоздился, спускаясь по холмам, целый город разновысоких корпусов с переходами, круговым автобусным сообщением и сложными пересадками в зданиях из лифта в лифт. И они пересаживались, шли по коридорам, снова входили в очередной лифт… Ей казалось, конца не будет этому пути; казалось, он длиннее, чем ее длинная дорога сюда; казалось, ноги ее никогда не дойдут до той палаты, или что там – камеры? бокса? реанимационной? – где держали Леона… Шаули смешно семенил рядом, часто переступая своими длинными ногами и приговаривая:
– Вот тут еще пара ступенечек, о’кей?.. И тут еще немного…
Она задыхалась, но всякий раз отказывалась «передохнуть, постоять». Не бойтесь, твердо сказала ему, я не подведу, у меня еще пять дней до срока…
Наконец вошли в последний лифт, вышли и еще тащились по многоколенным переулкам внутри хирургического отделения, огибая пустые каталки и металлические этажерки с обедами для пациентов. Это напомнило ей ночное их путешествие в дождь, бесконечные коридоры замка Марка и Шарлотты и то солнечное утро на другой день, когда – два голых беспризорника – они бежали к ванной и орали там как сумасшедшие, поливая друг друга ледяной водой.
Завернули еще раз, остановились перед закрытыми дверьми бокса, и Шаули осторожно вынул свой локоть из-под ее руки.
– Вот что… – наконец решившись, мягко проговорил он. – Зубы – это ерунда, ты даже не смотри. Зубы мы ему вставим лучше, чем были… Главное, со всем этим делом… ну, в смысле… со всем этим для твоей радости – тоже все будет нормально, доктор сказал. Беспокоиться, в общем, не стоит…
Значит, есть еще что-то, сказала она себе, с чем никогда уже не «будет нормально» и не будет «лучше, чем было». Вдруг вспомнился сон – невесомый ее гон за унесенным ребенком по бесконечному коридору с пустыми комнатами. Многоочитый. И горло сжалось окончательным спазмом, запирающим вопль в сухой носоглотке: приготовься…
– Вы честное слово ничего ему не сказали? – спросила она, строго глядя на Шаули сухими глазами.
– Честное слово, – ответил он. – И всех разогнал. В наших интересах, чтобы он грохнулся в обморок от счастья. Ну… иди, малышка.
И предупредительно открыл дверь перед ее животом.
Леон сидел на кровати в больничной пижаме, с повязкой на глазах, будто его все еще везли куда-то по дороге, которую он не должен запомнить. Сидел и сосредоточенно учился нащупывать на тумбочке стакан с водой, ничего не опрокинув. Его рука осторожно ползла, легко огибая пачку бумажных носовых платков, и отпрянула на еле слышный скрип отворившейся двери.
Его не успели подстричь, или он сам не захотел, и промытые до блеска дремучие ассирийские кудри были собраны сзади в хвост и перевязаны кусочком бинта. Он был отлично выбрит, худ, как кузнечик, и мал. Он был – ребенок, которого она так тяжело носила и во сне родила внакидку: с двумя парами глаз.
Увидев повязку, она ослабела и привалилась плечом к косяку двери, почему-то сразу поняв, что эта не из тех послеоперационных, которые в конце романа с торжеством снимает врач, даруя пациенту новоявленный свет. Не приближаясь, просто сказала:
– Здравствуй, Леон.
Он не дернулся, не крикнул… только помертвел, будто кто плеснул в него гипсовой синевой, мгновенно облепившей лицо, как посмертная маска. Но через мгновение улыбнулся и легко проговорил:
– О-о… кого я слышу! Был бы и увидеть рад, но… – и шутливо-сокрушенно развел руками перед лицом, словно приглашал полюбоваться на этот каламбур, так что сердце у нее захолонуло и взвыло. Она молчала, задыхаясь от этого его тона.
Гордый. Гордый он, сукин сын… Ну, а я так совсем не гордая.
– Ты как же тут очутилась, Супец? – продолжал он приветливо, и ей казалось, голос его, который она не слышит, нащупывает к ней дорогу и в то же время рвется куда-то прочь – бежать, скрыться! Она видела по губам, как мечется непослушный ему голос: – И как это тебя, бывалую бродяжку, опять занесло в наши края? Надолго ли?
Кажется, этот идиот и дальше собирался выдуривать в таком роде.
Она прервала спокойно и твердо:
– Надолго. Приехала заставить тебя жениться. Ты обещал!
Он замер на миг… рассмеялся, как смеются хорошей шутке, и с горечью проговорил:
– Увы, детка. Боюсь, это не актуально. Я, как видишь, слепец.
– Вижу.
– Так не будем забавлять остряков нашей некомплектной парой.
– Сволочь! – тихо проговорила она с чувством. – Ах ты сволочь! Сейчас по-другому запоешь.
И пошла прямо на него, ткнулась коленями в его обтянутые пижамой острые колени, растолкала их, надвинулась. Схватила обе его руки и – как на алтарь – возложила их на выпуклый свод живота.
Он оцепенел, отдернул руки, как ошпаренный.
– Что это?! – шепнул прыгающими губами. – Что это?!
…вновь припал ладонями к крутой сфере ее живота, рывками ощупывая его сверху и по бокам, сильно и больно оглаживая и сводя ладони внизу тяжелого полушария, точно проверяя подлинность и вес тугой этой амфоры…
– Ну, ты, полегче, – отозвалась она, слизывая языком катящиеся по губам слезы – первые ее слезы с того дня, как она пустилась в длинный изнурительный путь за его тенью. – Это тебе не арбуз. Это последний по времени Этингер.
Он молча ткнулся лбом в ее живот, а ладони продолжали жадно кружить под цветастой распашонкой, точно потерявшиеся псы, что бегают по пустырю в поисках хозяина. И кожей она ощущала каждый шрам, каждый воспаленный бугор на этих некогда прекрасных руках.
– Здесь никого? – спросил он севшим голосом. – В палате?
– Все ушли, – сказала она, сурово глядя прямо в повязку, точно могла проникнуть за нее и встретить взгляд его горючих, как смола, черных глаз. – Кому интересна эта порнография: глухая со слепым?
Тогда, подняв руки, он осторожно ощупал ее груди, будто прислушивался к перекличке, а затем и дуэту двух голосов, будто приценивался на будущее к хозяйству. Запрокинул незрячее лицо в белой повязке и прошептал:
– Сравнялись! Они сравнялись…