XXS

Суббота; 4 июня 2000

Я совсем с дуба рухнула! Скоро двенадцать но­чи, а я до сих пор так ничего и не выучила! Даже пальцем не пошевельнула! Но и спать тоже не мо­гу! За последние четыре дня мне не удалось взять себя в руки. У меня пустая, ненормальная башка! Мне ни за что не сдать экзамен!

Пятница, 9 июня 2000

Экзамены позади! Оценок я еще не знаю, но абсолютно уверена, что всё в порядке. По немецко­му всё в ажуре! Тема была «Мобильный телефон за и против. Преимущества и недостатки сотовой связи». Я трезво высказалась против мобильни­ков (как бы мне хотелось его иметь!). На англий­ском я немного стормозила, потому что англичан­ка в технике кроки изобразила отвратительную лягушку и написала под ней: «Good Luck». Мне до дрожи в коленках хотелось встать и нарисовать симпатичного лягушонка! А что такое производ­ственная экономика, я за пять минут до экзамена и понятия не имела. Утром в электричке Пия пы­талась меня поспрашивать, но по причине моих явно недостаточных знаний предмета это оказалось невозможным. Но перед экзаменом в каби­нет зашла наша училка и сказала: «Не выдавайте меня, но вам обязательно надо посмотреть, что та­кое маркетинг!» В нашем учебнике теме марке­тинга отводится целых шестьдесят три страницы.  Я прочитала из них страницы четыре. Когда она потом раздала огромные листы, меня аж затрясло от волнения (сама виновата!). 

Я не молилась, по­этому навряд ли мне помог Бог. Но некто или не­что успело поманипулировать с билетами от меня требовалось как раз то, что я успела прочи­тать на тех самых четырех страницах! Еще кое- какие мелочи, о которых я слышала краем уха, и не успела я глазом моргнуть, как экзамен по про­изводственной экономике закончился! Оставался только мой любимый предмет бухучет. 

Господи, училка и репетиторша из кожи вон лезли, что­бы вбить в меня всю эту ахинею! Итак, судя по оценкам, налицо явный прогресс. На экзамене я действительно очень старалась, но когда совер­шала подвиг, чтобы «подсчитать себестоимость», у меня в ушах зазвучало «Hit me baby, one more time» Бритни Спирс. Какой-то придурок из млад­ших классов не придумал ничего более умного, чем запустить во дворе эту противную поп-музы­ку. Хотя мы тут же закрыли окна, я все равно успела перепутать себестоимость с паушальной стоимостью и все остальное время пребывала в сомнении, что именно имеется в виду. Я начала  ( все переписывать, и на последнюю страницу у ме­ня почти не осталось времени. Мрак! Только бы не пара! Нул кто туг виноват? Бритни Спирс! Глупая корова! (Ведь никто не знает о моих вечерних ак­циях на неделе перед экзаменом!)

Вторник, 13 июня 2000

Рафаэль утверждает, что в ближайшем буду­щем я начну падать в пропасть. Значит, этим летом мне нельзя отказываться от таблеток.

С тех пор как надо мной не висят экзамены, у меня стало больше времени подумать о самых разнообразных вещах.

В Мюнхене и его окрестностях существуют сот­ни общаг. Почему же, черт побери, меня засунули именно в эту? И что тут со мной делают?

Мне нужна помощь, поддержка, уверенность и, не могу не признать, вероятно, еще и твердая ру­ка. Но теперь, почти через два года, я много чему научилась и стала более зрелой, теперь я способ­на трезво смотреть на все, что касается еды, де­прессии, страхов перед будущим, недостаточной самооценки, моей неорганизованности и всей той лабуды, о которой написано в деле с грифом «София-Виктория Ламбек». Следовательно, я не мо­гу не задать себе вопрос, на кой ляд я при таком замечательном прогрессе каждый понедельник и каждый четверг должна сломя голову нестись на сеанс терапии, где все равно только и делаю что вру и изворачиваюсь, потому что мне не хо­чется высказываться относительно уже известных детских и юношеских травм. Для меня это то же самое, что постоянно бередить старую рану, кото­рая и без того кровоточит. В таком случае мои герои это Рафаэль, Карлотта и Луис, которые останавливают кровь и накладывают на рану тол­стую белую повязку. До следующего разговора, до следующей терапии, когда эту повязку снова сорвут и жадно, как стервятники, начнут ковы­ряться в моих ранах своими острыми клювами.

Если на терапии я начинаю говорить об акту­альных бытовых проблемах то Рафаэль неизбеж­но обнаружит у меня новые болезни. Тогда у нас появятся новые темы для бесед, но вместе с тем и очередные глупые пометы в моем личном деле, которое будет сопровождать меня всю жизнь.

Поскольку я побывала в клинике, в моем деле появилась помета: «У Софии наблюдается эмоци­ональная лабильность, сопровождаемая психиче­ской неуравновешенностью».

Логический вывод: ни слова о сегодняшних проблемах, если не хочешь неприятностей на свою голову.

И еще кое-что мне нужно каким-то образом положить всему этому конец, потому что нынеш­няя ситуация для меня уже непереносима. И толь­ко по этой причине я снова и снова принимаю наркотики. Раньше меня напрягали родители, те­перь общага. И каждый раз мне кажется, что из сложившейся ситуации нет выхода. Конечно, я от­даю себе отчет, что на самом деле выход есть. Но мне также прекрасно известно, что ближайшие четыре года моей жизни до мелочей распланиро­ваны психиатрами, психологами и социальными педагогами, а моя задача эти планы осущест­вить. Они сделают всё, чтобы меня «сохранить», точнее говоря чтобы получить от Управления по делам молодежи выделяемое на меня пособие!

Но у меня другие планы! Я сама знаю, чего хо­чу и чего нет! Я не хочу в экономический техникум, я хочу заниматься искусством. Я хочу иметь воз­можность взять чашку не за ручку, а за дно. А ведь в плане Карлотты сказано: «София, бери чашку за ручку», потому что я должна стать хорошо воспи­танной девушкой к тому прекрасному и давно ожидаемому моменту, когда у меня, наконец, по­явится возможность покинуть терапевтическую общагу на Зеннингерштрасе.

А ждать осталось совсем недолго. Уже в летние каникулы мы с Ванессой переедем в К. Об этом я, как бы между прочим сказала сегодня Луису, ко­гда мы пили кофе.

Да, еще у меня была разборка с Ванессой. Она начала меня упрекать, что я насорила там, где она дежурит (в гостиной). С тех пор я судорожно пы­таюсь представить, как я сорю своим фруктовым йогуртом.

Суббота, 17 июня 2000

На днях Карлотта приказала: «Подыщи себе на каникулы работу!» Когда к среде я еще ничего не нашла, она так развыступалась, что мне не остава­лось ничего другого, как взять свой шикарный ве­лосипед с леопардовым седлом и объехать каж­дый магазин в М. Господи, как мне не повезло! Ра­бота нашлась ни у кого-нибудь, а у мясника!

Именно поэтому сегодня в шесть утра я должна была стоять на пороге мясной лавки. Шеф какой- то особенно несимпатичный. Все сотрудники сак­сонцы; не хочу показаться «расисткой», но у сак­сонцев все-таки совсем не такой менталитет, как у мюнхенцев. Я специально не говорю про Бава­рию, это ведь тоже нечто совсем другое!

Короче, я чувствую себя брошенной за борт, так как не знаю саксонского. К моему великому счастью, мне не нужно дотрагиваться до колбасы и мяса, не говоря уж о том, чтобы их есть. Мое дело подсчеты. На этой дурацкой кассе я все время пробиваю не те цифры, а мне еще и веле­ли считать в уме, что любая бабушка умеет де­лать лучше меня. Например: «Ох, я дала вам пять марок, а вы дали мне всего марку, неужели вы са­ми не понимаете! Мне полагается гораздо боль­ше!» Или: «Это ваш первый день здесь? Сразу видно! Пока не получается, но вы не переживай­те, все будет хорошо!» И это от девяностосе­милетних бабушек, покупающих четыре кило­грамма фарша, или от отцов семейства в майке и трениках, которые только что вписались в эти шмотки и затариваются мясом для гриля! Лучше всего оказались клиенты, которые только бессмысленно таращатся на какую-нибудь распро­дажу и ждут свою сдачу, не открывая рта. Молча­ние — золото!

Я старалась как можно меньше смотреть на прилавок. Достаточно уже того, что мне пришлось нюхать печенку, наверняка зараженную коровь­им бешенством. Периодически мне кажется, что я толстею даже от запаха. А может, я фанта­зирую...

Что окончательно меня доконало, так это таб­личка прямо напротив: «Свежий зельц, 100 г все­го 99 феннигов.» Я выхожу из себя только при одном слове «зельц», а если учесть, что табличка постоянно маячит перед глазами, то это просто выше моих скромных сил. Поэтому, когда я нако­нец выбралась на улицу, больше всего на свете мне хотелось зайти обратно, теперь уже что­бы уволиться. Но ничего не получится  из-за Карлотты.

Сегодня вечером Зина, Валерия, Пия, Линус и я были на празднике солнцестояния. Все хорошие намерения были забыты, как только Линус сказал, что у него кое-что припасено, и предложил мне пойти с ним, только быстро, он знает хорошее ме­стечко.

Зина тоже увязалась за нами, и мы выкурили толстую, жирную самокрутку. Класс!

Дома я выпила целую бутылку сильно газиро­ванной фруктовой воды. Еще ни разу в жизни я не воспринимала какой-нибудь вкус столь интенсив­но и чувствовала себя при этом бесконечно счаст­ливой. Мммммм...

Кстати, на прошлой неделе, когда я ездила на рисование, я встретила в электричке Вивиан. Сей­час она весит половину того, что было раньше, ко­гда она жила с нами. Это повергло меня в шок! С тех пор я стараюсь думать об этом как мож­но меньше. Пару недель назад Давид столкнул­ся на вокзале с парнем, который два месяца был в Кройтцвеге. Тот показал ему свои рубцы и нес какую-то околесицу. Вот этого-то я и боюсь, иначе я бы уже давно уехала, именно об этом мне по­стоянно твердят Рафаэль и Карлотта. Я не смогу на воле, так же как этот парень и Вивиан. Их судьбы подтвердили, что воспитатели правы.

Четверг, 6 июля 2000

Несколько недель мы с Зиной складываем деньги в маленькую красно-голубую банку. Мы собрались копить до тех пор, пока у нас не набе­рется достаточная сумма, чтобы уехать. В июне Зине исполнилось восемнадцать, и она сразу же хотела убраться отсюда подальше. Произошел разговор с Управлением по делам молодежи, во время которого Зина выступала за другую форму поддержки, но Рафаэль так долго нес свою пси­хологическую абракадабру перед дамой из Управ­ления, что та поставила Зину перед выбором: или остаться с нами, или больше ни о какой помощи речи быть не может. Зина решила уйти. 

Поэтому се­годня она переехала к своей маме и младшей сес­тре в их мюнхенскую однокомнатную квартиру. Пока она сможет подать заявление на помощь от Управления по делам молодежи, должно пройти целых шесть месяцев. Если говорить честно, то в данном случае я думаю так же, как Рафаэль, Кар­лотта, Луис и все девчонки: она не выдержит на воле! В подобных обстоятельствах у нее ничего не получится.

Мне так грустно, я чувствую себя такой оди­нокой! Мы больше не будем общаться, потому что нам запрещено встречаться с бывшими жильца­ми общаги разве что у них вдруг все сложит­ся хорошо, но в случае с Зиной на это рассчиты­вать не приходится. Никто не может точно объ­яснить, почему это запрещено. Но я уверена, что вожди нашей секты боятся, что у беглецов все будет нормально и они натолкнут нас на глупые мысли.

Понедельник 10 июля 2000

Сегодня состоялся разговор по поводу плана помощи мне. Карлотта впала в ярость, потому что вместо мятно-зеленых салфеток я положила на стол белые. Карлотта и ее мятная зелень! Пару лет назад она велела выкрасить в мятно-зеленый цвет даже все двери и комоды.

По господину Тимелю из Управления по делам молодежи в Д. было видно, что он с трудом пони­мает, из-за чего Карлотта вдруг так разгневалась.

Кстати, это четвертый и, надо полагать; послед­ний социальный работник из Управления. Сначала моим делом занималась фрау Тра-ля-ля, которая забеременела и положила дело «София Виктория Ламбек, 08.10.1982» на стол некоего господина Отта, с которым я так и не познакомилась. В один прекрасный момент он перегрузил дело на стол господину Фишеру, а сегодня вот появился госпо­дин Тимель, представившийся как мой «новень­кий»! На этом и остановимся, потому что в рас­поряжении Управления не так уж много сотрудни­ков. А если верить учебнику биологии, то господин Тимель слишком уж быстро не забеременеет. Бесе­да протекала так, как запланировал Рафаэль. Он меня хвалил, а я все время только улыбалась, пото­му что еще ни разу в жизни не получала столько комплиментов одновременно.

«Наша София ведет себя великолепно! За два года нагнала школу и смогла получить аттестат, чему все мы очень обрадовались. Последнее вре­мя она очень хорошо работает на терапевтичес­ких сеансах и добилась огромных успехов. По­степенно она превращается в интеллигентную, симпатичную и милую девушку. А ведь она здесь относительно недавно: всего два года! Мы суме­ли справиться с ее алиментарными нарушениями, приступы обжорства с последующей рвотой, вы­зываемой самостоятельно, теперь бывают крайне редко. Явные колебания веса больше практически не зафиксированы, ситуация в общем и целом стабилизировалась. Диуретиками не злоупотреб­ляет. Иногда бывают депрессивные настроения, которые часто заменяют чувство самоуничиже­ния после потери контроля над едой, когда наша девушка не сразу же хватается за ложку. Зубы и гортань после медицинского вмешательства в пол­ном порядке. При этом не следует забывать, что такой прогресс был достигнут благодаря социаль­ной поддержке нашей организации, так что без этой поддержки не исключен рецидив прежнего аномального поведения...»

Это слова Рафаэля. Я улыбалась, Карлотта улы­балась, а господин Тимель ухмыльнулся: «Это же здорово, София, ты добилась колоссальных успе­хов! Какие у тебя планы, чего бы ты хотела в буду­щей?» Я тут же перестала улыбаться, приподняла брови и завела: «Ну, в общем... я бы хотела в ху­дожественный техникум...»

Я не договорила, потому что меня перебили Ра­фаэль и Карлотта: «Ее цель — окончить среднюю школу экономики, она уже подала документы. Еще одна цель наладить контакт с родителями и по мере возможности даже восстановить отношения. В данный момент контакта нет. Но, кстати, разго­вор с родителями состоится в этом месяце».

Больше всего мне хотелось вскочить, наорать на Рафаэля, я выложила бы Тимелю всю правду про здешнюю секту. Но он бы мне не поверил, по­тому что Рафаэль своей трепотней сумеет убедить его в обратном.

Итак, я все еще в этой тюрьме, в которой мне всё разрешают и дают всё, что я захочу, но только с одним минусом: меня превращают в машину. Стоит только нажать на кнопку, и из машины льет­ся доклад о ее внутреннем состоянии на данный момент. Машина моментально исполняет все от­данные ей приказы. Эта машина не может дей­ствовать самостоятельно, ее мысли и чувства на­ходятся под постоянным контролем, ей внушают неуверенность во всех ее решениях и топчут ее мечты о свободной, самостоятельной жизни.

Вернемся к чашке с ручкой теперь уже я и сама сомневаюсь в своей «эмоциональной стабильности» — ведь я чавкаю и «хватаюсь за чашку двумя руками, как будто это ведро».

Во время совместного ужина девчонки, Луис и Карлотта около двух часов дискутировали о том, можно ли курить в гостиной. Я не вмешивалась, потому что мне до лампочки. И тут вдруг выжи­дательный, железный и холодный взгляд Карлот- ты, от которого никому не ускользнуть. Стоит по­смотреть в сторону, и она тут же цепляется: «Смот­ри на меня, если я с тобой разговариваю!» если отвернуть глаза, она тут же рычит: «Не отводи гла­за так демонстративно!» Этот взгляд жег мне колено а еще и циничные слова: «А кто опять остается в стороне? Да это же наша фройляйн Ламбек! 

Ты считаешь ненужным принимать учас­тие в разговоре?» Прекрасно зная, что мне ни­сколько не помогут ни закатывание глаз, ни стоны, ,ни громкое: «Карлотта, я не курю!», я закатила глаза, тихонько застонала и сказала чуть-чуть уко­ризненно: «Карлотта! Я не курю!» Я даже забыла, что она орала. Помню только, что потом Луис об­ратился ко мне и отправил в свою комнату. «У те­бя, похоже, не все дома, исчезни в своей комнате, да побыстрей! Когда придешь в себя, можешь спу­ститься к нам!»

Короткое примечание: мне семнадцать с поло­виной лет, а меня все еще можно отправить в свою комнату! К тому же безо всякой на то причины!

Вторник, 25 июля 2000

Сегодня у меня был разговор с родителями! Чтобы снова не вывести Карлотту из себя, я даже положила мятно-зеленые салфетки. Когда в дверь позвонили, мне захотелось сбежать, так я развол­новалась. У входа стояли мой отец и... нет, я даже глазам своим не поверила! Он и на самом деле притащил с собой Гизелу! Он приветствовал меня формальным «Здравствуй, дочка!», а эта экологи­ческая бабища бросилась мне на шею и завопила прямо в ухо: «Привет, радость моя, ты так хорошо выглядишь, здорово, что мы встретились! Ах я так рада!»

Пришлось сделать хорошую мину при плохой игре, потому что дураку ясно: Гизела терпеть ме­ня не может.

Моя мама пришла на пятнадцать минут позже. Я помнила ее толстой, расплывшейся, больной ста­рой бабой. Я бы не поверила, если бы не увидела своими глазами! Передо мной стояла стройная, очень красивая женщина в расцвете лет. На ней было длинное красное летнее платье и большая красная шляпа. Черные волосы заплетены в длин­ную косу. В ту же секунду, как только я ее увидела, мне стало понятно, что она не пьет. Когда она поздоровалась тихим, глубоким голосом, она пока­залась мне такой чужой, как будто раньше я ее ни­когда и не видела.

Рафаэль обвинял моих родителей во всех ошиб­ках и объяснял, что же привело к алиментарным нарушениям и в конечном результате к разрыву от­ношений; отец переложил всю вину на мать, кото­рая начала плакать. Тут и я зарыдала. Слезы просто душили меня, и Карлотта увела меня в гостиную, чтобы успокоить. Каждый раз, когда я бросала взгляд через окно на террасу, где сидели Гизела, Рафаэль и мои родители, на лице Гизелы можно было прочесть нечто типа «Будь осторожна, иначе я тебя задушу». Карлотта это тоже заметила.

В конце двухчасовой встречи мы с мамой мир, поговорили. Она действительно уже несколько месяцев не пьет, для меня это настоящее счас­тье. Но прошлое оставляет раны, которые может залечить только время. Я должна попытаться простить. Сегодня или завтра у меня не получит­ся, поэтому мы отведем много времени на то, чтобы познакомиться снова. В конце концов и отец всё признал. У меня чуть сердце нe остановилось, потому что Рафаэль перед всеми собрав­шимися сказал: «Вы можете радоваться, что ва­ша дочь на вас не заявила!» Отец наверняка по­думал про детское порно, а Рафаэль имел в виду сексуальные надругательства, я же молила толь­ко об одном больше ни слова! Он замолчал, по­тому что когда-то пообещал мне никому ничего не говорить.

А Гизела? Когда Карлотта заговорила про ее злые взгляды, она созналась. Рассказала, что сама иного лет страдала от алиментарных нарушений и мои кривляния с едой чуть не довели ее до ручки. Даже вспомнила, что намеренно дарила мне ма­ленькие вещи и кучу шоколада. Итак, мы с Гизелой никогда не подружимся! Людям с алиментарными нарушениями друг друга не понять!

После беседы Карлотта и Рафаэль начали утверждать, что мои родители вели себя как под­лые шантажисты, мать изображала страдалицу и лила крокодиловы слезы, а отец продемонстри­ровал безответственность и легкомыслие. Поэто­му на следующей неделе у меня два индивидуаль­ных сеанса терапии! (Я не хочу!)