XXS

Пятница, 5 февраля 1999

Всю неделю я клянчила у Яноса, чтобы мне разрешили переночевать у моей кузины с суббо­ты на воскресенье. Естественно, ночевать я хочу не у Жасмин, а у Симона. Я поняла, что просто так мне никто ничего не разрешит, поэтому я сделала попытку впутать свою кузину. «София, это не во­прос, ты, безусловно, можешь переночевать у сво­ей кузины, но я тебе уже тысячу раз сказал, что ты должна нас с ней познакомить. Мы не можем отпустить тебя ночевать неизвестно куда, мы должны посмотреть, с какими людьми ты общаешься, понятно?»

Господи, как мне надоела вся эта общинная тя­гомотина! Пришлось звонить Симону и объяснять ему, что ничего не выйдет. Он был страшно разо­чарован, это я сразу заметила. Я тут же набрала номер Жасмин, чтобы уговорить ее представить­ся нашим. Но кто торчит дома в пятницу вечером, кроме меня?

Понедельник, 15 марта 1999

Снова сижу в комнате для самоподготовки и стараюсь вести себя как можно незаметнее. Адела все время посматривает на меня с глупым ви­дом, боюсь, что она подойдет и спросит, сколько я успела выучить за это время. Где-то в середине февраля Жасмин меня навестила. В следующие же выходные мне разрешили переночевать у нее (у Симона). Оказалось, что Жасмин выглядит до­статочно серьезно.

Один раз в месяц бывают «домашние выход­ные». Большинство навещают свои неполноцен­ные семьи. Но я теперь все время буду уезжать к Симону.

Меня очень волнует, что я сижу в этом обще­житии взаперти. Время от времени для Валерии делают исключение, и она имеет право в выход­ные возвращаться в двенадцать часов. Мне ни­когда не продлевали время, потому что я «посто­янно» (один раз в месяц) ночую вне стен обще­жития.

Теперь мне дают дополнительные уроки по бухучету. До сих пор все самостоятельные по этому проклятому предмету я писала на двойки, и если бы не существовало экономической мате­матики, которой я могу уравновесить свои успе­хи, мне бы ни за что не выдержать испытатель­ный срок.

Суббота, 20 марта 1999

Меня от всего этого тошнит! С тех пор как Виви уехала, меня ни разу не тошнило, но в данный мо­мент одновременно скопилось так много всяких гадостей! Если бы меня уже давно не просветили по поводу последствий, которые имеет здесь, в об­щежитии, рвота (например, постоянные вопросы, почему ты снова пытаешься привлечь к себе вни­мание, почему ты не хочешь выздороветь и т. д.), то я бы с удовольствием очищала свой желудок, потому что от всего происходящего зверски мутит.

Не знаю, что за гадкий сегодня день... Может быть, это день послания Иова? Но без шуток, мать Фионы покончила жизнь самоубийством! Сегодня утром мне позвонила Мария и всё рассказала. Как я рада, что уехала из нашей деревни и не прини­маю участия во всей этой гадости, как тогда, с ма­мой Амелии. Мне страшно не хочется иметь к та­ким вещам хоть какое-то отношение! С Фионой, Никки и всеми остальными контакты постепенно сходят на нет. Расстояния и дела... Кроме того, у меня такое чувство, что Фиона и Никки не смогут правильно понять мои проблемы. А вот с Амелией и Рамином у нас до сих пор все в порядке. Они по­нимают, что я теперь уже не та же самая София, которая была раньше. Я изменилась и повзросле­ла. Я познакомилась с массой людей, и теперь уже мы стали совсем разными... Совсем-совсем! А вот Фиона с Никки как-то не могут с этим смириться.

С тех пор как я уехала, я старалась избегать нашей дыры. Не хотела видеть никого оттуда и не хотела, чтобы они видели меня. Я все время представляла себе, что они говорят обо мне (обо мне, психе). Но теперь... Я поеду к Фионе и по­пытаюсь ей помочь. У ее матери была та же бо­лезнь, что и у моей, это мы всегда знали. Но ни­когда об этом не говорили. Я прекрасно пони­маю, что помочь ей по-настоящему не смогу, но зато смогу дать ей почувствовать, что она мне небезразлична. Сейчас ей это очень нужно. Мне тоже нужны подобные подтверждения, иначе я чувствую себя одинокой и пустой. Вот по этой причине в выходные я должна ехать в «город ужаса».

Но не только по этой! Моя мать прервала лече­ние! Не знаю почему, не знаю когда, не знаю, пьет она сейчас или нет. Она мне позвонила. В первый раз, после того как я уехала, она дала о себе знать и сказала, что хочет меня видеть. Конечно, я тоже хочу ее видеть. Это не вопрос. Но я так боюсь! Если она снова напьется, то мой визит станет на­стоящей катастрофой. А если она будет врать, не­сти какую-нибудь околесицу или будет за меня хвататься, все окажется еще хуже. Я не смогу сдержаться.

А теперь последняя часть истории ужаса. Пи­кассо умер. У него был заворот кишок. Его владе­лица позвонила мне через семь минут после того, как я поговорила с Амелией. Она рассказала толь­ко, что он ужасно страдал и кричал от боли. Копы­тами разломал весь бокс. Ветеринар не мог ничем помочь.

Пикассо умер?.. И почему мать Фионы? По­чему?!

Поскольку сегодня все как-то сошлось в од­ном, Янос послал меня к Рафаэлю, который навязал мне дополнительный сеанс терапии. Это была самая грубая терапия, с которой мне приходилось сталкиваться. И самая трудная.

Сеанс состоит у нас из тридцатиминутного слушания музыки и размышлений и еще тридца­ти минут разговора с Рафаэлем, мне не пришлось долго думать, что рассказать Рафаэлю. Поэтому те полчаса, которые я пролежа­ла на диване в кабинете для групповых занятий и должна была размышлять, показались мне чрез­вычайно долгими. Я не нашла ничего лучше, чем грызть ногти. Последний раз я грызла ногти лет в семь-восемь...

Я весь день была не в себе и, когда наконец оказалась на диване у Рафаэля, могла только ры­дать. Я рассказала ему всё. Почти всё. Я рассказа­ла, что страшно боюсь ехать к родителям, что бо­юсь встретиться с матерью и что мне очень хочет­ся вызвать у себя рвоту. А Рафаэль вдруг просто сказал, что мне не стоит переживать из-за челове­ка, который никогда не переживал из-за меня и все равно меня не любит. Сначала я раскисла и начала бормотать, что я абсолютно уверена, что мама меня любит. Но Рафаэль только посмеялся. Я замолчала и не сказала больше ни слова. А по­том снова заревела, потому что поняла, что он прав. Чтобы окончательно меня убедить, он объ­яснил, что зависимые любят только свою зависи­мость и больше ничего. Тут уж нервы у меня окон­чательно сдали, потому что реальность умеет де­лать очень больно.

Но он хотел раз и навсегда лишить меня всех иллюзий. «Дорогая София, уже несколько месяцев мы на наших сеансах говорим только о твоей матери. А ты должна бы разобраться и в своих отношениях с отцом. У него, несомненно, тоже рыльце в пушку, он явно не совсем такая не­винная овечка, каким ты его изображаешь. Ты идеализируешь его без всякой на то причины. Подумай о своем папочке до понедельника! А вы­ходные ты вполне переживешь, может быть, они окажутся даже очень приятными».

То, что Рафаэль заговорил о моем отце, заста­вило меня на минуту окаменеть. Потом появи­лись мурашки, а чуть позже страх. Я ни за что не смогу рассказать Рафаэлю историю с видеокас­сетами. Во-первых, на отца тут же донесут, а во- вторых, возможно, Рафаэль отправит меня в за­крытую психушку, потому что я больше двух лет живу с этим знанием и до сих лор ничего не пред­приняла. Совесть мучила меня весь вечер так, что мне стало плохо. И поговорить не с кем...

Воскресенье, 21 марта 1999

Я не поехала к родителям. Мама заболела, и мы перенесли нашу встречу на... на не знаю ко­гда. Фионе я написала письмо на четырнадцати страницах. Сегодня я в пух и прах переругалась с Эрвином, потому что он утверждает, что я снова «взяла курс на похудание». Вроде бы пусть гово­рит что хочет, мне не мешает, но если бы это дей­ствительно было так. А в данном случае он неправ. Сейчас я вешу 61,2 килограмма. Вполне достаточно. Мой нормальный вес находится в гра­ницах от 57 до 65 килограммов, то есть у меня са­мое то. И тут вдруг является Эрвин со своими офи­церскими замашками и начинает воображать, что знает всё лучше всех. Хотел заставить меня съесть свиной шницель, а я их даже видеть не могу. В конце концов мы сошлись на гигантской порции салата. Он хоть вкусный, хотя такой же масляни­стый, жирный, как свинина.

После ужина я разговаривала с Карлоттой и выяснила, что она не такая гадкая, какой кажет­ся. Хочет сходить со мной к гинекологу, потому что беспокоится обо мне. Кроме того, мы битый час проболтали о сексе. Это было действительно интересно, потому что она не только выспраши­вала меня, но и поделилась собственным опытом. О Симоне я ей ничего не сказала. Здесь я должна молчать, потому что боюсь, что Рафаэль или кто-то из воспитателей вмешается в наши отношения. Тому, кто не живет в таких условиях и не вынуж­ден ежедневно выслушивать воспитательные бредни, понять меня трудно. Но эта трепотня обо всем и разбирательства со всеми и по всякому поводу могут убить всякие отношения. Можно же дообсуждаться до того, что уже и видеть челове­ка не захочешь. Так что эту тему лучше оставим.

Вот почему я не хочу говорить о Симоне. Я точно знаю, что бы мне ответили.

Вторник, 23 марта 1999

До трех часов в понедельник я не знала, что рассказать Рафаэлю о своем отце. Говорила о том, как он меня мучил. Например, о мышке. Я говорила и говорила, пока Рафаэль меня не перебил. Он решил, что отец надругался надо мной сексу­ально. Сначала я всё отрицала, но когда он сказал, чтобы я не лгала, пришлось признаться. Вернее, я соврала и сделала вид что он прав. На самом деле отец ни разу мной не воспользовался и не надругался. По крайней мере, сексуально. Он никогда до меня не дотрагивался, если не считать того, что бил. Не знаю, что хуже никогда не прикасаться или прикасаться слишком часто. Для меня гораздо хуже, что он вел себя так, как будто я существую только для битья.

Итак, я наврала Рафаэлю. И сразу же поняла, что таким образом могу освободиться от своего чувства вины. Сработало. «Надо же, и это называ­ется отец! Это свинство, и ты ни в чем не виновата. Знаешь, София, откуда я узнал, что должно было иметь место нечто подобное? По твоему поведе­нию с другими мальчиками. Ты все время подаешь себя исключительно со стороны своей женствен­ности. Ты знаешь что таким образом добьешься от мужчин того, чего другими способами тебе не по­лучить. Я это наблюдал еще на празднике в Рож­дество!»

Рафаэль решил, что видит меня насквозь.

После терапии мне стало лучше. Мне показа­лось, что если я буду говорить с Рафаэлем о своем отце, то смогу освободиться от ненависти и зло­сти. И от страха, который так часто меня грызет. Страх, что отец не будет обращать на меня никако­го внимания, что я ему безразлична. И не в по­следнюю очередь страх из-за ударов, которые в беседе с Рафаэлем я выдала за сексуальное над­ругательство.

Поскольку сегодня я обязательно хотела по­быть с Симоном (говоря откровенно, потрахаться), я рассказала Аделе, которая дежурила в первую смену, что у нашего класса сегодня день здоровья и мы идем в зоопарк. Поэтому не исключено, что я вернусь позже. После школы, где я буквально изнывала от скуки, мы с Симоном поехали к нему. Он такой милый! Стоит его поцеловать, он тут же начинает дрожать, это так трогательно. А если мы спим вместе, он тоже дрожит. И тогда вибрирует все, что не прибито и не прикручено. Здорово!

Симону я не говорила, что у меня еще ни разу не было месячных. Я не рассказывала ему ниче­го, потому что побоялась, что он будет обращаться со мной так же, как Юлиус. Тот знал обо мне прак­тически всё и использовал меня по полной про­грамме. Поэтому больше я с парнями не откро­венничаю.