XXS

Вторник, 5 ноября 1996

С первого числа все стало совсем серым, не­прерывно шел дождь. Но в пустыне внутри меня все еще страшная сушь.

Я теперь ничего не получаю от жизни. Пере­усердствовала с марихуаной. Она мне больше ни­чего не дает. Только помогает уснуть. Я уже не жду лучших времен. Я сдалась. Мои мысли вертятся только вокруг того, когда, наконец, можно будет выключить свет. Я все еще жду подходящего момента.

Понедельник, 18 ноября 1996

Сегодня первая ночь, когда я спала без помощи марихуаны. Хотя мне и снились ужасные кошма­ры, но я ни разу не проснулась.

И все равно я больше так делать не буду, из- за этих снов я теперь боюсь спать.

Единственное, что мне напоминает о том, что я еще живу, это мой пищевод!

Четверг, 28 ноября 1996 135

Луч света. В Германию прилетает Лоренц. Он проведет Рождество со мной и с моим отцом. При­летает 13 декабря. Надеюсь, он привезет в наш дом немножко жизни.

Вторник, 17 декабря 1996

Не могу найти выход. Я попала в такую страш­ную ситуацию, что даже не знаю, как из нее вы­браться.

Благодаря глупому случаю я узнала то, что со­всем не имела права знать. Какое отвратительное свинство! Если выяснится,,что я все знала, у меня будут серьезные проблемы.

Поэтому я решила описать всё в письме. Сде­лаю так, чтобы письмо первым нашел отец. Тогда он будет знать, что делать.

Наверное, сегодня я пишу в дневнике по­следний раз. Пока!

Пятница, 27 декабря 1996

А может быть, и нет! Сейчас попробую как можно более точно описать все, что случилось.  Итак, тринадцатого приехал Лоренц. Он был со мной уже не так мил, как в Австралии. Почти не разговаривал, так же, как и отец.

Четырнадцатого Лоренц подогнал к нашему дому автобус «фольксваген». Пятнадцатого я по­просила его отнести на почту мое письмо и отдала ему конверт. Но он забыл и пообещал мне бро­сить его в ящик на следующий день. Но это было поздравление ко дню рождения, которое не долж­но было опоздать.

Поэтому я взяла ключ от машины, чтобы за­брать конверт. Но так как я не обнаружила его ни в бардачке, ни в каком другом месте, то решила поискать в багажнике. Я подняла дверь и залезла внутрь. Весь автобус до самой крыши оказался забит ящиками. На самом деле мне было не инте­ресно, что в них. Но почему-то я открыла один из этих ящиков. Там оказались видеокассеты. Но в другом ящике тоже были кассеты, и я задума­лась нафиг Лоренцу тысячи видеокассет.

Я провела в автобусе четверть часа, прежде чем в маленькой нише между ящиками обнару­жила чемодан. Он был не закрыт, что меня до сих пор удивляет.

Итак, я подняла крышку и нашла конверт. Толь­ко я собралась заглянуть внутрь повнимательнее, как заметила, что рядом с машиной кто-то стоит. Я страшно испугалась и снова засунула полуот­крытый чемодан в нишу.  Но это был всего-навсего господин Брун, сосед, который вежливо спросил, нельзя ли отодви­нуть наш контейнер с мусором, чтобы там подмес­ти. Господи, я чуть не умерла от страха, и всё из- за господина Бруна и контейнера с мусором.

Даже трудно себе представить, что было бы, если бы меня обнаружили Лоренц или отец.

Но я не могла остановиться. Снова вытащила  чемодан и конверт, чтобы тут же получить шок в тысячу раз более сильный. В конверте были фо­тографии. Гнусные. Порнографические. Я не мог­ла поверить, что Лоренц такая свинья. Меня затрясло. Но потом появился и хит: он фотогра­фировал еще и детей. Мне сразу же стало ясно, что снимки делал Лоренц, ведь он же фотограф, к тому же это его машина.

От увиденного меня затрясло. На одном сним­ке лицо ребенка выступало совершенно отчетли­во. Бедняжке лет десять, не больше. Мне стало его ужасно жаль. Постепенно до меня дошло, что Ло­ренц замешан в криминале. Потому что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что именно на кассетах.

Мне стало так плохо, что чуть не вырвало пря­мо в автобусе. А потом началась паника; я снова убрала фотографии в конверт, снова засунула конверт в чемодан и снова задвинула чемодан в нишу. А потом закрыла машину и вернулась домой. Если бы я увидела Лоренца, я бы не смогла посмотреть ему в глаза. Меня бы вытошнило пря­мо ему на ноги.

Но я отдала предпочтение туалету. А потом заперлась в комнате и попыталась реветь. И даже зареветь не смогла, в таком трансе была я от этих фотографий. Так жалела этих детишек! И казалась сама себе такой мерзкой, потому что всё знала и ничем не могла им помочь.

Или все-таки могла? Надо было пулей лететь к копам и настучать на Лоренца.

В понедельник и вторник я еще вполне нор­мально ходила в школу и пыталась по мере сил вы­кинуть всю эту историю из головы. Но у меня ни­чего не получилось, потому что я чувствовала свою ответственность за этих малышей.

Во вторник вечером я все-таки собралась с ду­хом и стала действовать решительно. Написала от­цу письмо, в котором рассказала всё. Была убеж­дена, что отец и сам прекрасно поймет, что делать, стоит только ему узнать о подобном свинстве. К то­му же у него появился бы наконец интересный ма­териал для газеты. Ну, скажем, так: «Четырнадца­тилетняя девочка раскрывает преступление и вы­водит на чистую воду извращенного растлителя малолетних!» Или еще что-нибудь в этом роде.

А потом я приняла полпачки антидепрессанта. Таблетки остались еще от матери. Мне стало пло­хо, появилась тошнота, в глазах потемнело, и я по­теряла сознание.

Пришла в себя, когда меня везли на «скорой» в больницу города Д. Вокруг вертелись санитары, мне было просто мерзко; пришлось осознать, что я еще жива. Я совсем не боялась. И снова поте­ряла сознание.

Второй раз я очнулась, когда мне собирались промывать желудок. И тогда я решила, что больше никогда, никогда, никогда не буду пытаться отра­виться таблетками. Промывание желудка — это отвратительно.

Когда я снова пришла в сознание, я спросила медсестру, кто меня нашел. Нашел меня отец. Таким образом я убедилась, что он прочитал письмо.

Я должна была остаться в Д. еще на день. (Теперь я знаю эту больницу лучше, чем соб­ственный дом!)

В четверг за мной приехал отец. И я пережила одно из самых больших разочарований в своей жизни. Он подошел к двери и спросил, как я себя чувствую. Проинформировав его о своем состоя­нии, я спросила, прочитал ли он мое письмо. Отец посмотрел на меня как на ту самую австралийскую пиявку и только прошипел: «Ты знать ничего не знаешь, поняла, детка? Ты никогда не видела никаких фотографий, слышишь? И ты никому, слышишь, никому ни словом об этом не обмолвишься! Врубилась?» Я остолбенела. Но отец еще не всё сказал!

«Ты получишь все, что захочешь! Теперь у твое­го отца есть деньги! До тебя доходит или нет? Ты можешь получить все, о чем мечтала. Телевизор, кучу тряпок, всё, понимаешь ты или нет?! Ноты за­ткнешь свой рот, иначе будет плохо! Поняла? Сто­ит тебе только открыть свой поганый рот, и случит­ся нечто ужасное, в этом можешь быть уверена!» Своим носом он чуть ли не тыкался в мой. Грязная свинья!

Я снова и снова спрашивала себя, почему мой отец такая мразь. Я могла ожидать от него чего угодно, но мне никогда не приходило в голо­ву, что он мучает детей. Такое могло присниться только в самом ужасном сне. А теперь он еще и меня втянул.

Сейчас стало понятно, чем он занимался в Ав­стралии. Какая мерзость!

Я совершенно не представляю, что делать. И даже попытка самоубийства не спасла меня от этого свинства. В больнице сказали, что мне может помочь курс психотерапии.

Я должна ходить туда каждую неделю и рассказывать о своих проблемах! Просто здорово! Как будто я могу говорить с каким-то психопа­том о делах моего отца. Он же сразу донесет!

Хорошо хоть сейчас каникулы. С тех пор как я вернулась из больницы, я снова живу у Никки. Ее мать уже неделю ошивается в нервной клинике.

Если задуматься, то я не единственная в на­шем городе, у кого мерзкие, опустившиеся ро­дители.

Родители Никки в разводе, ее отец дарит ей все, что она захочет, кроме внимания и заботы. У ее матери постоянные нервные срывы, в кото­рых она обвиняет Никки. Именно поэтому сест­ра Никки уехала от них, как только ей исполни­лось восемнадцать лет. После того как ей испол­нилось двенадцать, она не сказала матери ни слова, и Никки приходилось быть между ними посредником.

Мать Амелии лишила себя жизни год назад. Те­перь Амелия живет с отцом, бабушкой и сестрой, которая на восемь лет старше. С сестрой они до­вольно неплохо понимают друг друга и даже мо­гут общаться. Бабушка наполовину слепая и все время ругает свою умершую невестку. А отец Аме­лии вообще ничего не говорит по этому поводу. Своего старшего сына он потерял в автокатастро­фе. Амелия никогда не знала старшего брата.

Родители Фионы разошлись уже несколько лет назад. Ее отец постоянно работал, его нико­гда не было дома. Мать тоже пьет. Каждый ве­чер. Фиона сама мне рассказывала.

Но по Фиониной матери это не так видно, как по моей. Она всегда ухожена, готовит, убирает квартиру и работает в специализированном ма­газине, в котором продают сыр.

Родители Рамина развелись только в про­шлом году. Потому что отец пьет и у него есть любовница. Рамин все время об этом знал, но не мог рассказать матери — отец его шантажи­ровал.

А я тут распустила нюни от жалости к самой себе. Новый год проведу с друзьями, Рамин готовит праздник у себя в подвале.

Я до сих пор считаю всю эту историю гнусной и понятия не имею, что делать, но все равно где-то в глубине души рада, что осталась в живых. После попытки самоубийства все друзья дали мне понять, что я им еще нужна. А это придает бодрости.