XXS

Вторник, 5 марта 1996

Сегодня все шло по плану воспитателей. После завтрака меня навестила Ева, она здесь един­ственная с булимией. У нее дреды, она не очень высокая и очень милая. Мы проболтали до самого полдника. Ева здесь уже второй раз. Первый раз, год назад ее прислали сюда из-за анорексии. Она сказала, что в тот раз жрала здесь до умопомра­чения, только чтобы как можно скорее выписать­ся. Тогда она была довольно кругленькая, а дома ее начало рвать.

Меня заинтересовала ее прическа. Я уже давно думала, не сделать ли мне дреды, но пока так и не решилась.

Ева уже успела побывать в закрытой психушке, в паре километров отсюда, в маленьком городке. Там она познакомилась с невероятно странными личностями. Например, одна девочка все "Время боялась крошек на своей тарелке, другая испыты­вала такой ужас от бабочек, что даже не решалась выходить на улицу.

А еще там, конечно же, были нарики, которые ко­лолись и все такое. Да, до таких людей мне с моей несчастной анорексией далеко, если уж говорить о том, кто больше болен. Но здесь, на моем отде­лении, я в авангарде. Уже вчера я заметила, что между страдающими от алиментарных нарушений идёт страшная конкурентная борьба. Выигрывает тот, кто меньше всех весит, меньше всех ест и по­чти не имеет перспектив выздороветь. Великолеп­ные перспективы! Так как я здесь недавно, то веду в счете с большим отрывом. Но именно поэтому я и боюсь завтрашнего дня. Завтра снова появится кто-нибудь новенький. Знаю, что это звучит как на­стоящий абсурд, но что делать... Похоже на необъ­явленную войну. Зато сегодня мне впервые стало ясно, что я действительно зависима.

Сегодня во второй половине дня у меня была первая терапия. Расслабляющая терапия у фрау Лур. Она еще довольно молода и в полном по­рядке. Феликсу, это парень с моего отделения, Саре и Еве тоже назначена РТП, здесь это так на­зывается.

Мы все собрались в относительно маленькой комнате и положили на ковер несколько шерстя­ных одеял. Нам с Евой досталось одно на двоих. Фрау Лур спросила каждого по отдельности, как прошла неделя и есть ли какие-нибудь изменения в самочувствии. Кроме того, каждый из девяти

ребят должен был представиться, потому что в этот раз среди них была новенькая. Новень­кая — это я и мне начинает здорово действовать на нервы, что меня все время считают новенькой. Северин, Карин, Якоб, Лилли, Мара и как там всех их зовут! Как будто я могла запомнить все эти имена!

Наконец подошла моя очередь. Мне каза­лось, что я зверёк из зоопарка, который сам се­бе читает висящее на клетке описание собствен­ного вида.

Некоторые, прежде чем лечь на спину, сняли часы и резинки с волос. Я легла рядом с Евой, уставилась в потолок и стала ждать. В следующую минуту наступила полная тишина, никто не разго­варивал, и я слышала, как фрау Лур возилась со своим магнитофоном. Раздалась очень тихая фор­тепьянная музыка. Мне тут же захотелось встать и убежать, потому что это моя обычная реакция на классическую музыку, но тут я заметила, что ее звучание мне даже нравится. Кроме музыки я слышала, как дышат остальные.

Голос фрау Лур меня напугал. Она велела нам закрыть глаза и представить, что мы плывём на ро­зовом облаке. Я хотела сосредоточиться на ее словах, но у меня ничего не получилось. Уже ско­ро я оказалась мыслями очень далеко. И только услышав лёгкий храп Феликса, поняла, что она говорит уже о чем-то совершенно другом. Мы долж­ны были представить, что наши руки и ноги нали­ваются тяжестью и так далее. Больше я все равно ничего не поняла, потому что думала совсем не о том. Когда «виртуальное путешествие» подошло к концу, мы все встали, и фрау Лур спросила каж­дого, удалось ли ему расслабиться.

К сожалению, мне пришлось ее разочаро­вать. Я была зажата еще больше, чем до начала сеанса.

Ужин я съела полностью, не припрятав ни ку­сочка. А вот та самая Яна размазала под салфет­кой все свое масло.

Оба дежурных воспитателя были с нами очень милы. Господин Шмидт напоминает мне черепаху. Из-за длинной шеи и двойного подбородка. У не­го очень тонкие ноги. Для меня осталось загадкой, как такие ноги могут таскать его бочкообразный живот. Фрау Ховорка похожа на Барби и одевает­ся соответственно. Мы с ней немного поболтали. Когда я сказала, что хотела бы позвонить маме, потому что давно про нее ничего не слышала, она ответила, что сначала я должна получить разреше­ние своего лечащего врача. А лечащего врача я увижу только завтра.

Среда, 6 марта 1996

Утром, как всегда, мне измерили давление и взвесили. 40,2 килограмма! Не выдержу! Если меня и дальше будут так откармливать, я буду толстеть как на дрожжах.

У новенькой проблемы не с едой — с суици­дами. Ее зовут Йела, ей семнадцать лет, у нее ка­кие-то там особенные страхи.

В 11.15 у меня встреча с доктором Новаком. Это врач, о котором меня уже предупреждали. Сначала он заставил меня торчать у кабинета це­лых пятнадцать минут, это отняло у меня тысячи нервных клеток. Когда он меня впустил, я чуть не прокусила губу, чтобы не заржать во все горло. Он такой смешной! Ростом примерно метр восемьде­сят пять и очень худой, как проволока. У него чер­ные кожаные брюки и рубашка в обтяжку, на вра­че это смотрится ужасно забавно. И еще у него не­вероятно огромный нос, такой, что, увидев его, тут же лишаешься и слуха, и голоса. Никакой это не рубильник, а самый носастый нос, какой мне толь­ко приходилось видеть в жизни. Этот крюк посре­ди лица абсолютно отвлекает внимание от лично­сти доктора Новака. Как только мужик умудряет­ся существовать с таким носом?!

Похоже, сегодня у господина Новака неудач­ный день. Потому что на его нося ре торчит огром­ная куча чего-то неопределенно-жёлтого. (Вот что бывает, если начинаешь совать свой нос в чу­жие дела.)

Но я, конечно же, ничего не сказала. Он задал мне самый глупый вопрос из всех, которые мне когда-нибудь задавали. Даже вопросы фрау Ахты- лапочки были по сравнению с ним совсем безо­бидными. Я должна была сказать, какие у меня ку­миры и что за постеры висят у меня на стенке. Этот придурок явно ожидал услышать, что образ- дом для меня является какая-нибудь истощенная модель. Но он просчитался, потому что я сразу же его раскусила. И сказала, что я сама себе кумир и не хочу ничего менять, хочу оставаться такой, ка­кая есть. Баста.

В конце он начал расспрашивать меня про проблемы с родителями.

«Ты знаешь, с какого времени твоя мать зави­сима?» — «Да, она пьет, сколько я ее помню!» — «А ты помнишь, с какого времени поняла, что она больна?» — «Мне было лет десять-одиннадцать, когда отец сказал мне, что на нее нельзя больше полагаться. С самого начала между мной и отцом существовала молчаливая договоренность, что ни одна живая душа об этом не узнает. Но тогда я еще не понимала, почему мама ведёт себя так странно». «А какие отношения были у вас с матерью в последние недели?»«В последние недели у нас с матерью не было никаких отно­шений, потому что я не видела ее уже несколько месяцев. А до этого довольно плохие, чтобы не сказать отвратительные. С ней уже нельзя было разговаривать, мы только кричали и дрались. Мож­но сказать, что наши отношения сошли на нет. Я стеснялась ее на людях, потому что у нее запу­щенный вид. К тому же мне часто хотелось, чтобы она умерла. А лотом я раскаивалась».  «А отно­шения с отцом?» — «Отношения с ним тоже нельзя назвать хорошими. Он старался держать­ся в стороне, а если что-то делал, то это всегда было направлено против меня, хотя я не давала никакого повода. В основном он вымещал на мне свое плохое настроение, свою злость. Однажды он потребовал, чтобы я сделала уборку в своей комнате, а я ее уже и так сделала. Когда потом он пришел ко мне и увидел, что я все еще не пропы­лесосила, он взял мусорное ведро и вывернул его мне в постель. И мне пришлось вытаскивать из кровати пепел и всю остальную дрянь. А самое ужасное это насчёт моей мышки. А если ему не придумать никакой новой гадости, он просто съездит мне пару раз по роже. Но то, что он сде­лал с моей мышкой, это хуже, чем любая оплеуха. Он жалкая свинья и тиран в одном лице!»

Вот так примерно проходил наш разговор. Доктор Новак одновременно холоден как лёд и смешон, но мне в отличие от остальных ребят это не мешает. Это гораздо лучше, чем эмоцио­нальный скулеж матери или равнодушие и под­лость отца.

В конце я еще спросила, могу ли позвонить матери. И он строжайшим образом запретил: «Я тебе в следующий раз объясню почему». Он откомандировал меня спать, как телеви­зор маленьких детей после «Спокойной ночи!».

Итак, все остальное, а также могу я позвонить или нет, мы узнаем в следующей серии фильма «Доктор Новак, Рубильник».

За завтраком я схитрила. Масло и мармелад намазала на тарелку снизу, потому что есть их мне не хотелось. Обед заглотила почти полно­стью. Господин Форстер отнял у меня перец, по­тому что боялся, что я наперчу еду, чтобы она стала несъедобной. И как они только всё заме­чают!

Эвелин, девочка, которая постоянно отказыва­ется есть, была сегодня особенно гадкой, я увере­на, что это из-за меня. Эвелин давно вбила себе в голову, что у нее нет никаких шансов против ме­ня с моей анорексией, потому что она тут гораздо дольше и ее уже успели откормить. Вот она и устроила цирк. Дежурным господину Форстеру и фрау Вердини сначала пришлось силой тащить ее за стол. Она отбивалась руками и ногами и в результате завалилась на пол прямо в общей комнате. Вот это было сражение! В конце концов господин Форстер дотащил ее до стола, фрау Вер­дини подставила под нее стул, а потом они объ­единенными усилиями прижали Эвелин к сиде­нью. Она так и сидела, пока не поели все осталь­ные. Фрау Вердини все время повторяла: «Эвелин, ешь!» Но та продержалась до конца. Когда мы вышли и даже когда мне дали полдник, она все еще сидела. Наверняка вся еда остыла.

Мне доставило такое удовольствие ее прово­цировать! Поэтому на свой виноград и йогурт я потратила целых сорок пять минут.

В конце концов Эвелин совершила то, что мне не привиделось бы даже в самом страшном сне. Она вскочила, пронеслась по всему коридору прямо к стеклянной двери и потом пять раз уда­рилась головой о стену. Вот был грохот! Все услышали и вылетели из палат, чтобы посмотреть, что случилось. Она визжала и вдобавок каждые десять секунд издавала жуткий крик. Фрау Вер­дини пришлось воспользоваться свистком.

У каждого воспитателя есть такой свисток. Они могут им пользоваться только в экстренных ситуациях, то есть если им что-то угрожает или если просто не знают, что делать. Свист раздает, у всех воспитателей на всех отделениях, и все сбегаются на помощь.

Свисток фрау Вердини свистел невероятно громко, почти как сигнализация. Вскоре в нашем коридоре уже было не меньше трёх чужих вос­питателей, которые примчались, чтобы выяснить, что случилось. Эвелин все еще визжала. Но ед­ва она заметила обступивших ее любопытных и воспитателей, как тут же успокоилась. Она по­лучила то, что хотела: колоссальную суету во­круг своей персоны, она заставила всех прыгать вокруг себя!

Мерзкая эгоистка! Как там сказала Лиз, когда я пришла есть в первый раз: «Все это только спектакль!» Она права. 

Вот бы я посмеялась, если бы Эвелин запер­ли! Это было бы только справедливо. Но ничего подобного. Вместо этого ей назначили дополни­тельную встречу с Рубильником.

Ему она наверняка не рассказала, что ей при­шлось сдать свои позиции, что теперь она тут не самая больная и не находится в центре внимания с утра до ночи. И что она терпеть не может, если воспитатели во время еды на мою тарелку смотрят больше, чем на ее, хотя я не веду себя так по- идиотски, как она. Вот это триумф!

Вторник, 26 марта 1996

К сожалению, в последнее время мне не часто удается добраться до дневника. Уже несколько недель я не должна постоянно быть в постели.

Рубильник кроме таблеток от истощения вы­писал мне еще и антидепрессант, который помо­гает хорошо спать. Я должна принять 75 милли­граммов.

За это время я прошла все возможные виды терапии. Музыкальная терапия — это самое смешное, что есть в клинике, если, конечно, не считать Рубильника. Врача зовут Буркхард Блюм- хенпфлюккер. Из-за очков он очень похож на филина, так считаю не только я но и все осталь­ные. Все говорят, что он самая настоящая сова.

На его сеансах нас восемь человек. Вначале мы описываем Сове свое настроение. Если ты на­строем агрессивно, можешь бить в барабан, если печален — берешь какой-нибудь тихий инстру­мент. Каждый дудит, как говорится, в свою дуду до тех пор, пока Сова не говорит: «Угууу.а те­перь сыграем все вместе!» И тогда не следует вы­ражать свои чувства, нужно ощутить себя частью целого^ выбрав себе конкретную роль, например задавать такт. Сначала я как ненормальная стуча­ла по инструментам, но потом мне стало смер­тельно скучна и я даже закосила пару занятий.

По пятницам индивидуальная художественная терапия у фрау Велльштейн. У нее рыжие волосы до плеч, она слегка пухленькая, но при этом неве­роятно милая. С ней мне разговаривать гораздо приятнее, чем с Рубильником. Если бы я встреча­лась с ней чаще чем раз в неделю, у нее были бы неплохие шансы стать моей новой матерью. Худо­жественная терапия — одна из немногих, достав­ляющих мне удовольствие. Я могу мазать огром­ным количеством красок. Потом мы с фрау Велль­штейн разговариваем про картины, иногда мне даже удается интерпретировать их самостоятель­но. Моей первой нарисованной на художественной терапии картиной была абсолютно дикая комбинация красок на огромном листе бумаги — тысячи маленьких клякс которые я ляпала как сумасшедшая. Это соответствовало состоянию моей психики в момент появления здесь. Всё на­перекосяк и безотрадно! А на последнем занятии мы сравнивали мою первую картину с самой но­вой. Краски на новой были упорядочены и более веселые. Мне и на самом деле гораздо лучше, если говорить о моей психике. (По крайней мере, я так думаю.)

Несколько дней у меня был полный кризис. Отделение даже заперли на два дня, потому что думали, что я могу сбежать или покончить жизнь самоубийством. Причиной моего кризиса стало разрешение Рубильника позвонить маме, что я конечно, и сделала. Мама спросила, почему я за­болела. Я попыталась объяснить, что это связано с ее манией, и она стала меня упрекать, говорить, что я сумасшедшая, что не следует перекладывать с больной головы на здоровую, что я сама во всей виновата. Прежде чем бросить трубку, она еще сказала: «Ты довела до болезни меня, а теперь и сама заболела! Всё по справедливости!» После этого у меня началась истерика, я засунула голо­ву под подушку. Маргит тут же полетела к толстой дежурной воспитательнице по фамилии Нарашевски. Та сразу примчалась меня утешать. Но мне было так худо, что я на нее наорала. Потом фрау Нарашевски спросила: «Что бы ты сделала, если бы могла делать все что захочешь?» А я от­ветила: «Я бы выбросилась из окна!»

Вот почему они на два дня заперли отделение. Никто не мог ни войти, ни выйти, если, конечно, вдруг не появился бы, например, представитель федеральных пограничных войск, который сбил бы замок. Но на фиг мы ему нужны!

Само собой разумеется, теперь мне абсолют­но запрещено звонить матери. А мне на это пле­вать, я бы все равно не стала звонить этой глу­пой гусыне.

На своих терапиях я теперь все время говорю о чувстве вины (спасибо родителям!). Только сейчас я осознала, что не могу ничего поделать с этим дерьмом. Головой я всё понимаю, а вот душой — нет. Я все время задаю себе вопрос, в чем моя ошибка, почему так получилось. Бе­зусловно, на эту тему я могу ломать голову еще лет двадцать и все равно не найду ответа, пото­му что, говоря по совести, я не сделала ничего плохого.

Сегодня утром Рубильник, этот любитель оли­вок, снова дал повод посмеяться над собой. Он шел по общей комнате, когда новенький по имени Лео, Феликс Ева и я играли в карты. Он на полном серьёзе спросил Еву, почему она в черном и соот­ветствует ли это ее внутреннему состоянию. Сам по себе этот вопрос неплох, но ведь его задаёт психиатр, который сам одет во все чёрное. Ру­бильник же всегда ходит в черном! Постоянно! Если бы я не прикусила губу, что мне часто прихо­дится делать в присутствии Новака, у меня бы на­чался дикий приступ смеха.

Кстати, сегодня я вешу 44,8 килограмма. Хо­чется выть, но чему тут удивляться, если я ем все, что мне дают.

Если я и дальше буду так поправляться, то че­рез месяц-другой меня выпишут! Я буду свобод­на при весе 53 килограмма.

Суббота, 30 марта 1996

Сегодня у меня первый раз был свободный полдник. Это значит, что я могу сама выбрать что я хочу, и сама решить, сколько чего мне нуж­но. Если я похудею, мне снова придется есть под надзором.

К сожалению, я понятия не имею, справлюсь ли, потому что я не умею оценивать, сколько мне нужно есть. Сегодня я съела йогурт с кусочками яблока.

На РТП у фрау Лур я уже научилась расслаб­ляться гораздо лучше. Недавно даже заснула.

Позавчера мы с Феликсом и Марком устроили шампуневую битву. Сначала мы вымазали друг другу дверные ручки, а потом эта парочка все время открывала мою дверь и обливала меня из водяного пистолета. Кровать промокла насквозь, а я орала как резаная. У ночных дежурных чуть приступ сердечный не случился, потому что но­ситься ночью по коридорам запрещено, не гово­ря уж о воплях, измазывании шампунем и поли­вании водой. Естественно, на следующий день нас заставили мыть коридор и не разрешили выйти на прогулку.

Но если выходить нельзя троим, то это уже не страшно. Можно продолжать дурью маяться. У Фе­ликса с собой гитара и песенник. Хотя никто из нас особенно петь не умеет, мы все равно часто сидим в коридоре вшестером или всемером и по­ем в стиле кантри, хотя никому, кроме Маргит, кан­три не нравится. А спев все песни из песенника, мы начинаем сами сочинять какую-нибудь новую лабуду. Например, вчера, когда нам запретили вы­ходить, мы сочинили песню о колбасе. Теперь это наш национальный гимн. А еще мы написали пес­ню про фрау Ховорка, эту куклу Барби. Само собой разумеется, в этот день у доброй женщины дежур­ства не было.

Я думаю, что некоторые девчонки начинают меня ненавидеть, особенно Эвелин и Марина, две противные бабы, потому что Марк все время ме­ня щекочет, а я визжу. Поэтому кто-то распустил слух, что Марк в меня влюблен. Не знаю, на­сколько это правда, мне без разницы, он все рав­но мне не нравится. Марк здесь из-за психоза, у него, как и у Ронни, наркозависимость. С трина­дцати лет он постоянно принимал ЛСД. Сейчас ему семнадцать, но он так ничему и не научился.

Вчера мне разрешили переехать. Наконец-то я избавилась от храпящей кошелки по имени Маргит! Теперь я живу в трёхместный палате вме­сте с Евой и Сильвией. Это самая красивая палата на всем отделении, с видом на речку Ваннабе. Эти девчонки здесь мои лучшие подруги, несмотря на то что мы с Евой иногда друг за другом следим.

Ева ворчит, что это невыносимо. Поскольку мы меняемся с ней одеждой, я часто роюсь в ее шкафу. Вчера я нашла под грудой белья весы. Они даже были завёрнуты в полотенце, чтобы ни­кто их не обнаружил. Конечно, я никому ничего не сказала, зато страшно обозлилась. Это дейст­вует на нервы, но я не могу ее ругать, потому что у меня самой мания контроля, и теперь я тоже пользуюсь весами.

Сейчас на отделении нас четырнадцать, и если у нас не очередная терапия, то мы проводим свое время, играя в настольный футбол, или бесимся в спортзале.

Мы все уже просто мастера спорта по настоль­ному футболу! Часто устраиваем настоящие по­единки, как правило, мальчики против девочек. Мальчишки начинают бахвалиться еще до начала игры и хвастаются до тех пор, пока мы у них не выигрываем. Иногда мы сражаемся против вос­питателей. Особенно хороши господин Шмидт и господин Мондмюллер.

Большинство девчонок здесь ленивы до безо­бразия или не могут заниматься спортом из-за своего веса. Все, кроме Сильвии и меня. Чуть ли не каждый день мы ходим с мальчишками гонять в футбол на площадку или играем в баскетбол. Парням понадобилось время, чтобы до них до­шло, что бывают и девочки, играющие в футбол.

но теперь уже они без нас не начинают. В баскет­боле я звезда первой величины, потому что играю уже давно. Здесь я пока еще не проиграла ни од­ного матча.

В прошлый понедельник мы с Лео и Марком играли в бадминтон. Взяли четыре мячика и три ракетки, а вернулись с одним мячиком и двумя ра­кетками. Первые два мяча я забила под потолок в спортзале, они там так и остались. А третий за­била на дерево, это уже на улице. Лео швырнул ракетку, чтобы сбить мячик, но она тоже повисла на дереве. Вот неудача! С тех пор нам запретили играть в бадминтон.