XXS

Пятница, 1 марта 1996

Я всю неделю не была в школе. Но во двор вы­ходила и даже попрощалась со своим подопеч­ным — конем по имени Пикассо. Пока меня не бу­дет, Амелия о нем позаботится. С остальными лю­бителями верховой езды я тоже попрощалась, и все оказалось не так плохо, как я себе навоображала. Все они говорили что-нибудь типа: «Ну ни­чего, у нас еще всё впереди» или «Я все время ду­мал, в чем только у тебя душа держится!» — или желали мне скорейшего выздоровления и выра­жали ужасное сочувствие. Моя тренерша по бас­кетболу не разрешила мне сегодня играть, это по­сле того, как я ей рассказала, что больше не при­ду, потому что ложусь в клинику. Она заявила, что если я настолько больна, то мне совсем ни к чему заниматься спортом. Почему здесь все стараются сделать мне еще больнее? Итак, я сидела на ска­мейке запасных и только смотрела. Моя команда проиграла с разгромным счётом. Они продули все игры, в которых я не принимала участия. Это же логично: кто кроме меня в состоянии зарабатывать очки? Я не могу утверждать, что все дело во мне, но тем не менее это триумф. Пусть посмотрят, смо­гут ли обойтись без меня.

Этого я, конечно, никому не сказала. Но чер­товски хотелось!

Друзья мои впали в шок, когда я им все расска­зала. При этом я говорю только, что меня отправля­ют в клинику; слово «психиатрическая» звучит так отвратительно, что я стараюсь его не произносить. Завтра ко мне зайдут ребята, вроде как попрощать­ся. Надеюсь, отец уедет, тогда мы хоть сможем поси­деть спокойно.

Суббота, 2 марта 1996

Сегодня я целый день чувствую себя ужасно. Нет, не так: я вообще себя никак не чувствую. Мне стало все равно, куда я еду, что про меня говорят, кто что думает. Я хочу выбраться из этой дурац­кой квартиры, из этой гнусной дыры, и оказаться подальше от отца. Он все еще со мной не разго­варивает. Если я случайно попадаюсь ему на гла­за, то мы оба молчим. Сегодня, по счастью, он целый день где-то мотался. Ко мне пришли Никки, Амелия, Майк и Даниэль. Даниэль, конечно же, явился не с пустыми руками, и все мы курили марихуану. За сегодня это первый раз, когда я хоть что-то по­чувствована.

Мы договорились, что будем часто обмени­ваться письмами и разговаривать по телефону не реже чем раз в неделю.

Воскресенье, 3 марта 1996

Сердце готово выскочить из груди! Скоро на­ступит завтра. Я уже собрала вещи. Сейчас я вы­гляжу так, что, наверное, в клинике вызову только отвращение. Волосы выросли уже приблизитель­но на сантиметр. От моего вида не может не вы­тошнить. Так мало, как сегодня, я еще никогда не весила: 38,9 килограмма. Это настоящая победа, хотя теперь мне почему-то не доставляет никако­го удовольствия худеть. Я уже практически и дви­гаться не могу, а стоит только встать, как тут же в тазах становится темно, я чуть не падаю. С тех пор как меня выписали из больницы, ко мне в же­лудок попало только пять помидоров и около шес­ти кофейников кофе. Если бы я могла, я бы сейчас ела ужасно много. Пиццу, торт, шоколадный пу- динс.. Но ничего не выйдет. Я не имею права вот так сразу свести на нет все свои завоевания.

Понедельник, 4 марта 1996

В половине восьмого мы с папой до отказа за­били машину вещами и отправились по автобану в сторону Мюнхена. За всю дорогу он обратил­ся ко мне только один раз: «Постарайся как мож­но скорее оттуда выйти. И никому об этом не рассказывай».

Он даже не разрешил мне слушать мои кассеты.

Снаружи психушка похожа на старый отель. Должна признаться что вид неплохой, на природа на вершине холма, все водители оглядываются, noтому что такие красивые здания наверняка видишь не каждый день. Конечно, большинство даже не догадывается, как оно выглядит внутри и что происходит. Клиника расположена прямо у реки. Но, к сожалению, я слышала, что с ближайшим городом нет никакого сообщения, кроме автобуса, который ходит всего два раза в день. Супер, я оказалась в пампасах, и нет никакой надежды убежать. Мой отец изобразил из себя джентльмена, вытащил из машины мой чемодан и понес по маленькой улице, ведущей прямо к входу в клинику. Но ему не оставалось ничего другого, потому что даже одна только мысль о том, что мне придется нести Он вещи, лишила бы меня последних сил.

 Вход находится между тем зданием, которое видно с дороги, «что: и пристройкой. Честно говоря, это новое здание тоже выглядит вполне приемлемо. Сразу за клиникой начинается лес.

Нас встретила секретарша, которая тут же отвела нас к старшему врачу, фрау Ахтылапочке. Эта тетка мне сразу не понравилась. Каштановые вьющиеся волосы до плеч и ноги настолько тонкие, что можно подумать, она сама страдает от истощения. Она говорит на таком ужасном диалекте (а при этом еще через слово рычит: «Ах ты, лапоч­ка!»), что начинаешь сомневаться в ее натураль­ности. Я не могу воспринимать ее всерьез, потому что у меня все время такое чувство, что она специ­ально так странно разговаривает. Хотя на самом деле, как я заметила, она никогда не шутит.

Она привела нас в комнату с видом на речку, которая, как выяснилось, вовсе не речка, а бурный ручей (шириной метров пять, максимум). Окно было распахнуто настежь, и я услышала голоса мо­лодых людей, развлекавшихся за домом. Фрау Ахтылапочка тут же начала задавать глупые вопросы: «Итак, ты София. Ну, София, расскажи, как ты дума­ешь, почему ты здесь?»

Мне не пришло в голову ничего более глупого, чем: «Потому что сюда меня направили врачи». Она посмотрела на меня с таким видом, как буд­то я застрелила ее мужа. А потом спросила еще: «Что за проблемы были у тебя в семье? Как ты ду­маешь, почему у тебя истощение?»

На этот вопрос я дала такой вот ответ: «Ника­ких! И истощения у меня совсем даже нет!», пото­му что я не хотела говорить о таких вещах в при­сутствии отца. Я думаю, добрая женщина наконец врубилась, что у меня нет желания принимать уча­стие в этом раунде ток-шоу. Слава богу, она отпра­вила меня за дверь. 

Я сидела в приемной и внимательно смотрела по сторонам. Везде висят картины, которые, видимо, нарисовали пациенты, чтобы не мучиться от невыносимой скуки. Постоянно по I приемной пробегали молодые люди и разглядыва­ли меня с идиотским видом. Как будто тут есть на что пялиться! На противоположной стороне крас­ный телефон. Мне в голову закралось ужасное по­дозрение: неужели это единственный аппарат на всю клиник? В таком случае нужно сразу же де­лать отсюда ноги. Позже мне подробно объясни­ли, как обстоит дело со звонками. Над красным телефоном — красные часы. Сплошная эстетика!

Через полчаса открылась дверь из кабинета фрау Ахтылапочки, и они с отцом пошли по кори­дору в мою сторону. Отец попрощался со мной, и я подумала, что мне все равно, когда я увижу его снова. Мы с фрау Ахтылапочкой снова вернулись к ней в кабинет, где я все-таки рассказала, что происходило в нашем доме. От алкогольных про­блем матери до разборок с отцом плюс все, что сюда относится. В конце она объяснила мне, что меня ждет.

После обследования, в ходе которого я долж­на была раздеться перед ней догола и прыгать на одной ножке по всему кабинету, чтобы дока­зать, что у меня нет нарушения равновесия (что мне, к сожалению, не удалось), мне измерили давление и взвесили, а потом врач показала мне мое отделение.

Наверх ведет широкая деревянная лестница. На каждом из трех отделений есть кухня, комната отдыха, столовая, несколько туалетов и душевых кабинок, прачечная, четыре палаты на двоих, две на четверых и две на одного пациента. Я попала на второе отделение. Ахтылапочка провела меня по всем помещениям, прежде чем показать мне мою палату. Она иа двоих. С видом на целиком зарос­шую мхом крышу пристройки.

Мою соседку зовут Маргит, ей тоже тринадцать лет. Это абсолютный ужас. Когда мы с врачихой вошли, она как раз играла с Барби и слушала от­вратительную музыку. У нее такие шмотки, как будто она надевает только та что накануне приго­товила ей ее бабушка. Но это навряд ли, потому что здесь у нее никакой бабушки и в помине нет. Значит, дело обстоит еще хуже, потому что, скорее всего, она одета в соответствии с собственным вкусом. Конечно, я спросила, почему она здесь. «Я и сама точно не знаю. Я перестала ходить в школу, потому что меня все дразнили, а потом они прислали меня сюда. А ты?»

О боже, подумала я, единственное, что нужно этой девочке, это приличный стилист и пара со­ветов, как вести себя в переходном возрасте. То­гда бы ее никто не дразнил. Неужели в таком случае могут помочь терапия и длинные раз­говоры?

Несколько секунд я размышляла, не стоит ли и мне ее немножко подразнить. Но поскольку у нее был такой ущербный вид что она, со своей огром­ной пластинкой во рту, лилово-бирюзовыми очка­ми и ярко-жёлтой заколкой в волосах (эта комби­нация потрясла мое эстетическое равновесие), не могла вызвать ничего, кроме жалости, то я стала вести себя с ней ужасно мило.

Я начала разбирать вещи. В моем шкафу есть запирающийся ящик, что я считаю гениальным. К сожалению, вторые ключи у воспитателей отде­ления. Конечно же, я сразу повесила на стенку па­ру постеров, чтобы каждый, кто войдёт, смог уви­деть, что я не играю с Барби и слушаю только хо­рошую музыку.

Собственно говоря, клиника не похожа на кли­нику. Скорее на молодежную базу отдыха. Белые только простыни, стены и раковины. В каждой па­лате есть умывальник и зеркало.

Неожиданно в дверь постучали, и вошла ма­ленькая кругленькая женщина. У нее короткие ка­штановые волосы с сединой, узкие в обтяжку джинсы, подчёркивающие невыгодные особенно­сти ее зада, и очень, очень немодные белые тря­почные тапочки. И еще белая блузка с зелёными пуговицами (то есть второе издевательство над моими эстетическими представлениями). Но она посмотрела на меня весьма дружелюбно: «Привет, значит, ты София, новенькая, правда? А я фрау Ройтер, со всеми вопросами ты будешь обращать­ся ко мне».

Ага, подумала я и пожала протянутую руку. «У каждого молодого человека здесь два вос­питателя, и у каждого воспитателя один раз в ме­сяц так называемый день М, то есть день всяких мероприятий. В день М воспитатель может что- нибудь устроить для всех своих подшефных. Твой второй воспитатель — господин Мондмюллер. Се­годня его нет. Вот, я принесла тебе важную ин­формацию. Прочитай и заходи в комнату отдыха. Фрау доктор уже всё тебе показала».

Несмотря на огромную информационную ла­вину, которая на какой-то момент накрыла меня с головой, я улыбнулась и начала читать.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОТДЕЛЕНИЕ №2!

Режим дня

Подъем: 6.30

Завтрак: 7.00

Школа: 8.00

Обед: 12.30-12.50

Время для подготовки домашних заданий уста­навливается индивидуально.

Ужин: 18.30 -18.50

Отбой: Воскр. - чете. 21.30

Пятн., суб. 22.50

В течение недели есть два обязательных мероприятия, в которых должны принимать участие все:

Круглый стол для всего отделения Среда: 16.30 -17.15 Обсуждаются все проблемы, возникающие в коллективе.

Встреча группы Четверг: 19.30 - 21.15 Планирование мероприятий на выходные дни и ре­шение организационных вопросов. После встречи группы — уборка палат. После осмот­ра палат — выдача карманных денег.

Процедурная — это кабинет шефов, в который ты мо­жешь заходить только для приема таблеток, взвеши­вания, измерения кровяного давления и тому подоб­ных мероприятий.

Увольнительные: Сначала всем молодым людям позволяется выходить только с воспитателями. Позже увольнительные на­значаются индивидуально. Конец увольнительных Воскр. - четв. 20.30 Пятн., суб. 21.30

С 13.00 до 15.00 на отделении должна царить спо­койная атмосфера.

Правила поведения Не разрешается: прилеплять к шкафам и столам наклейки, пачкать стены и столы, красить в палатах волосы, брать с собой в палату посуду, столовые приборы и бутылки, хранить в палате продукты.

Стирка: Каждому молодому человеку назначается один день в неделю, когда он может постирать свое белье. Не­обходимо поддерживать порядок в прачечной.

Дежурство: Дежурства распределяются между всеми молодыми людьми.

Существуют: дежурство по кухне, приготовление еды в выходные дни, уборка кухни, контроль за порядком в комнате отдыха, контроль за порядком вокруг всего здания.

Курение: Курение строго запрещено во всем здании. Молодые люди младше 16 лет могут курить только с письменного разрешения родителей.

Алкоголь: Строжайший запрет на алкоголь на все время пребы­вания в клинике. Это также касается и всех осталь­ных наркотиков.

Ничего себе, подумала я, этого не может быть! Как в тюрьме!

Все еще на негнущихся от шока ногах (вдруг оказаться на нарах!) я подошла к процедурной и постучала. Дверь открыл молодой блондин: «Привет, я господин Шаноон!»

Я поздоровалась и как прикованная останови­лась в дверях. Мне бросилось в глаза, что левая сторона лица господина Шаноона кривая, рот и глаз слегка опущены. Интересно, это от чего?

В процедурной висит огромная доска с тысяча­ми цифр и дат. Еще здесь есть большой шкаф, ве­сы и личное барахло шефов (неужели трудно убрать!). Фрау Ройтер вскочила со стула и снова начала тараторить: «Ну как, ты всё прочитала? Со­блюдай правила, тогда с тобой все будет в поряд­ке!» Наверное, это была шутка, которая показалась мне совсем не шуткой. Но сама фрау Ройтер так активно над ней ржала и выглядела при этом так забавно, что я не выдержала и засмеялась. Итак, фрау Ройтер, господин Шаноон и я стояли в про­цедурной и хохотали. Фрау Ройтер смеялась над шуткой, я — над ней, а господин Шаноон, видимо, просто для того, чтобы не было скучно.

Фрау Ройтер, все еще заливаясь хохотом, вы­плыла из комнаты и отвела меня в общую комна­ту. Там на ужасном диване в желтую и зеленую полоску сидели две девочки и мальчик. Все они казались старше, чем я. Я обернулась, но фрау Ройтер уже исчезла. Она просто оставила меня один на один с этими ненормальными. Господи! Она не могла так со мной поступить! Бросила, как котенка, в холодную воду, и теперь мне придется выплывать самой.

«Привет, я Сара, а ты новенькая, да? Из-за чего ты сюда попала?» Я ответила: «Да, я новенькая! Меня зовут София, у меня истощение. А у тебя?» «У меня тоже», — сказала маленькая светловоло­сая пухленькая девочка, сидевшая на диване. Шок буквально сковал меня. Я не могла поверить, что у нее истощение. Она скорее толстая, чем худая. Поэтому у меня вырвалось: «А сколько времени ты уже здесь?» Она ответила: «Скоро год!» — «Что?! Мне сказали, что я выйду отсюда через пару недель, самое большее, через два месяца. Почему же ты здесь так долго?» — «Может быть, у тебя все пойдет быстрее, чем у меня! Но рассчитывай как минимум на полгода».

Наверное, по моему виду они поняли, что я вы­пала в осадок. Я и на самом деле выпала в осадок. Но не из-за полугода, а потому что я боялась, что при выписке буду выглядеть так же, как эта рас­кормленная Сара. Нет уж, спасибо!

Девочка рядом с Сарой до сих пор еще не представилась. И вдруг она сказала: «Здесь просто невозможно. К счастью, на следующей неделе меня выпишут. Ты уже знаешь, кто твой лечащий врач?» Когда я покачала головой, она добавила: «Бели доктор Вольфрат, то тебе повезло. А если Рубильник, в смысле Новак, то мама не горюй. Ты его уже видела? Этого, с носом?»

Нет, я не видела ни носа, ни самого мужи­ка — да и не больно то мне и хотелось.

«А что в нем такого, чем он так плох?» — «Он несет полную чушь. Ведет себя с нами как с пси­хопатами; можешь себе представить, думает и го­ворит про нас так, как будто у всех у нас давно уже крыша поехала».

«У доктора Вольфрата всё по-другому, и ни­каких дурацких вопросов он не задает», — вмешалась Сара, а ее соседка закивала головой, как помешанная.

Парень на диване таращился в стоящий на­против телевизор. Как раз показывали футбол. А теперь началась реклама, и его интерес пере­ключился на меня: «Эй, привет! Я Ронни. У меня наркотический психоз. Я здесь тоже уже больше пяти месяцев. Мне шестнадцать лет. А тебе?» Он протянул мне руку. Симпатичный, хотя и некра­сивый. Чуть ниже меня ростом, но широкопле­чий и кажется очень сильным. Короткие волосы и грубое лицо. А глаза хороши. И все время сме­ются. Мне это нравится. Кажется, мы с ним друг друга поймем.

Потом я сказала, что мне тринадцать лет. А он заявил, что я выгляжу не меньше чем на пятна­дцать, а то и на шестнадцать (очень симпатич­ный!). Если люди дают мне больше лет, чем на са­мом деле, то я всегда воспринимаю это как ком­плимент. Ведь в конце концов я уже не маленький ребенок, как, например, эта Маргит.

Едва только я определила, что с этими можно иметь дело, как в комнату влетела толпа других ребят, которые тут же как сумасшедшие начали ругаться из-за мест. Я села к Ронни. Все столы, кроме одного, уже были полностью накрыты.

Туг вдруг Ронни сказал: «Мне очень жаль, но я думаю, тебе нельзя здесь сидеть. Тебе нужно пе­ресесть за стол для тех, у кого проблемы с едой, это вон там, впереди». Я была ошарашена, но тут же пересела за ненакрытый стол. До сих пор там торчала только одна девчонка.

«Привет, я Лиз! У тебя тоже истощение?» Я подтвердила диагноз и представилась. Мы гово­рили о всякой ерунде, пока в комнату не вошел господин Шаноон. Он подталкивал девочку, кото­рой вопреки ее собственному желанию пришлось подойти к нашему столу. Наконец она размести­лась рядом с Лиз, и вид у нее был такой, как будто она вот-вот разрыдается.

«Сплошная показуха», — прошептала мне в ухо Лиз. Еще две девочки — Яна и Ева и гос­подин Шаноон подсели к нам. За всеми столами ребята разговаривали, за нашим царила мертвая тишина. Как будто люди, у которых алиментарные нарушения, не могут разговаривать! Но потом я вдруг увидела на поставленной передо мной та­релке гору еды. Мне стало плохо. В носу снова по­явился запах плесени. Такую гору мне и за сутки не съесть. Картофель, рыба и овощи. Я начала с рыбы, потом раздавила вилкой картошку. Как только Шаноон отворачивался, я засовывала часть картошки под рыбью кожу. Шаноон этого не заме­тил, но остальные девицы за столом наверняка всё сразу поняли, потому что я тоже обратила внима­ние, как они плутуют. Думаю, только в десерте было калорий миллиона три. Поэтому я снова за­сунула все в рот, чтобы потом выплюнуть.

Но когда я хотела встать, Шаноон заорал: «Стоп, девушка! Разве тебе никто не сказал, что после еды все должны оставаться в общей комна­те еще полчаса? Мы же не собираемся вызывать у себя рвоту, правда?»

В эту минуту я готова была свернуть этому до­бряку шею. Мне не оставалось ничего другого, кроме как знакомиться с остальными. С Сильвией мы понимаем друг друга лучше всего. Ей пятна­дцать лет, у нее навязчивые идеи и психоз. Сна­чала я не знала, что это такое, но она мне объяс­нила, что это болезнь, связанная с обменом ве­ществ, которая особенно часто проявляется у нее при затяжном стрессе. Тогда она делает самые элементарные вещи пять или шесть раз подряд. Или воображает, что не должна наступать на не­которые полосы на полу. И это становится насто­ящей проблемой. Я долго за ней наблюдала, но при всем желании так и не смогла заметить ниче­го странного. А потом мы пошли в ее комнату, и она начала открывать и закрывать дверь. Во всем остальном она совершенно нормальная, слушает хип-хоп, как и я, да и одеваемся мы тоже оди­наково.

Когда Сильвия показывала мне стоящий в ко­ридоре настольный футбол, который я сначала даже не заметила, к нам подошла фрау Ройтер и ска­зала: «София, фрау доктор велела мне отправить тебя в кровать. Тебе нужен абсолютный покой. Мы составим график, в котором будет точно отмечена сколько и когда ты должна весить. Как только дойдешь до следующей отметки, тебе можно будет встать; если вес уменьшится, снова пойдешь 8 по­стель».

Какой кошмар! Только этого мне и не хватало! Едва я успела лечь и уговорить Маргит выключить ее церковный хор, как в дверь вошел господин Шаноон и принес мне полдник. Всего половина четвертого, а я снова должна жрать. Теперь я тоже поняла, почему все страдающие алиментарными нарушениями постоянно отказываются есть: пото­му что другой возможности избежать приема пи­щи просто нет.

И если бы полдник был хотя бы вкусным! Но мне пришлось съесть два банана. А бананы — это, наверное, самое отвратительное, что мне можно предложить. Я ненавижу бананы. От одного толь­ко запаха тут же бросает в пот. Хотя на самом деле они очень полезны для здоровья. Но мне не оста­валось ничего другого, как только запихнуть их се­бе в рот.

До ужина я лежала в кровати и даже поспа­ла. Так хорошо я не спала уже давно.

Дома я всегда ждала, когда придет мать. А когда она уходила, все равно было не уснуть раньше двух часов ночи. А потом появлялись противные сны, и я снова просыпалась. Мне не снились мон­стры или черней человек, в снах мне всегда угро­жало что-то ужасное. В один прекрасный момент я стала бояться засыпать и только ждала, когда же наконец закончится ночь. Доктор Ахтылапочка при первом разговоре спрашивала меня, как я сплю, и включила в диагноз нарушение сна.

Но сегодня после полдника я спала как старый медведь. Я бы с удовольствием проспала три года подряд но фрау Ройтер разбудила меня и посла­ла ужинать. По дороге она объяснила, что по­сле обеда мне нельзя спать, иначе я не усну но­чью. В тот момент я чувствовала такую усталость, что не могла ей поверить. Мне стало казаться, что в этой психтюрьме я не имею права вообще ни на что.

Но, наверное, Ройтер знала, что говорит. Вот уже половина третьего, а я все еще не сплю. Ночная дежурная заходила уже четыре раза и в последний раз принесла мне «сонный чай». Она и правда очень милая, хотя у нее такой же плохой вкус, как и у фрау Ройтер. По крайней мере в том, что касается одежды. Она сказала, что, наверное, я не сплю потому, что это первая ночь на новом месте. Но если ситуация не изме­нится, придется подумать, не давать ли мне ле­карство.

Кстати, Маргит еще и храпит как животное. Я за лекарства!