Продолжение
Мне сразу же вспомнилась Гертруда, любившая созвездия и способная рассказывать мне о них часами, показывая на мерцающую точку и открывая прятавшуюся за ней очередную легенду. Гера заворожена красотой звезд точно так же, как Проповедник океаном.
Я подошел к самому краю обрыва. Перегнувшись, посмотрел на серебристый ледник, ползущий в долине. Он дышал холодом и был похож на живое существо - на спящее чудовище, разбудив которое целым не уйдешь. Послезавтра мне предстояло пересечь его и добраться до склона Монте-Розы, где начиналась тропа к Горрграту.
Внезапно в толще льда замерцало ярко-зеленое пламя, словно северное сияние. Оно разгоралось все сильнее и сильнее, а затем погасло. Почти так же мгновенно, как и вспыхнуло.
Я не спускал глаз с Юрденмейда и стоял, пока не замерз, но больше не увидел странного огня.
Снилась мне всякая дрянь.
Свечи в часовне, тающий воск которых походил на кровь. Темные кинжалы, крутящиеся в воздухе. Ганс, сидящий на подоконнике. Гертруда с заплаканным лицом. Кристина, показывающая мне свои руки. Обессиленная Мириам, скрученная ознобом. Маркграф Валентин, вылетающий из собственной катапульты. Безумная пляска колдуна Вальтера над телом Рансэ. Шуко, рыдающий над мертвой Рози. Пугало, не дающее мне разглядеть лицо матери. Золотой огонь, растекшийся по земле. И тяжелые, мерные удары молота неизвестного кузнеца, создающего кинжалы стражей.
Я проснулся от этого грома железа и минуту лежал, глядя в потолок и мало что понимая. Потому что стук молота о наковальню никуда не делся.
- Вот черт! - сказал я, наконец-то поняв, что слышу работу, которая идет в монастырской кузне. Слышу благодаря тому, что Пугало ночью распахнуло окно, и теперь в комнате самое свежее и морозное утро из всех, какие только возможны.
- Вот спасибо, приятель. Вот удружило, - произнес я, но меня никто не услышал.
Ни Пугала, ни Проповедника в комнате не было. Как только рассвело, они отправились бродить по Дорч-ган-Тойну, оставив меня мерзнуть в одиночку. Монастырский колокол созывал на терцию, а я умылся ледяной водой и стал ждать.
За мной пришел вчерашний каликвец с книгами. Он был в жилете из собачьей шерсти, накинутом на темное монашеское платье.
- Брат-управитель готов встретиться с вами, страж.
- Значит, не будем медлить.
Мы вышли на улицу, где было так свежо, что я поднял воротник куртки. Надо бы не забыть попросить у монахов шапку, иначе, прежде чем я дойду до перевала, у меня отвалятся уши.
На дорожках все еще лежала тонкая пленка инея, который пока не растопило выглянувшее из-за хребта солнце. За сараями залаяла собака, чуть дальше, там, где располагалась библиотека, я увидел группу столпившихся монахов. Вид у них был встревоженный, они что-то обсуждали, склонив непокрытые головы.
- Что-то случилось? - спросил я у своего провожатого.
Тот не стал скрывать:
- Да. Сегодня в келье повесился один из наших братьев.
- Сожалею.
- Мы тоже. Самоубийств не было в монастыре больше пятидесяти лет. Братья ошеломлены произошедшим. - Каликвец с грустью покачал головой. - Когда человек самостоятельно лишает себя жизни, которую даровал ему Господь, это страшный грех.
- Почему это случилось?
- Не знаю.
- Я бы хотел взглянуть на тело.
Тот посмотрел на меня бесстрастно:
- Зачем?
- Мне кажется, что вы не станете хоронить его на освященной земле. Самоубийца - человек, которого не будут отпевать. Это риск появления темной души. Я мог бы помочь. Сделать так, чтобы ничего плохого не случилось.
Монах, имени которого я так и не узнал, задумчиво потер подбородок:
- Я скажу о вашем предложении брату-управителю, страж. Простите меня, но я сам не могу решать такие вопросы.
- Тогда не хороните тело, пока брат-управитель не примет решение.
- Это возможно.
Дойдя до массивного дома рядом с церковью, он поднялся на крыльцо, и мы направились сквозь череду гулких полутемных залов, затем через монастырскую трапезную, на стене которой была изображена Тайная вечеря. Краски ее потускнели, выцвели, на заднем плане было множество трещин, а лицо апостола Филиппа и вовсе отсутствовало.
Каликвец привел меня в зал, где не было никакой мебели, а серая штукатурка на стенах казалась грубой и отсыревшей. Четыре колонны подпирали широкий карниз, дальняя часть помещения оказалась закрыта широкой тяжелой бархатной занавесью.
- Я предупрежу брата-управителя, что вы ждете, - сказал каликвец и, толкнув дверь, вышел.
Сквозь большие окна в зал проникал свет утреннего солнца, но он нисколько не оживлял мрачную атмосферу этого места - холодного, неуютного и словно бы заброшенного. Это было особенно заметно, если смотреть на солнечные лучи, в которых, точно облако моли, витали сотни потревоженных пылинок.
Осторожной мышью вошло Пугало. Огляделось и, ссутулившись, отправилось к занавеси. Нырнуло за нее и затихло. Я хмыкнул, направился туда же, решив вытащить его прежде, чем на стене появится очередное похабное словечко, которое оно порой любит оставлять в самых неожиданных местах, но дойти не успел. Меня окликнул монах.
Помещение, в которое мы прошли теперь, оказалось совсем небольшим. Стены остались такими же серыми и неуютными, но зато тут было куда теплее - в очаге горело яркое пламя. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами. Несколько томов тремя стопками высились на письменном столе, заваленном бумагами, гусиными перьями и свитками.
Уже немолодой монах с красной веревкой на поясе, высоченный, светловолосый и голубоглазый, встретил меня у двери. Узнать в нем соотечественника не составляло никакого труда. Проницательные глаза задержались на моем лице чуть дольше, чем этого требует вежливость. Хотел бы я знать, что он подумал в этот момент, так как в углах его губ на мгновение залегли глубокие складки, точно он не слишком рад встрече.
- Я брат Квинтен, - хрипло произнес он по-альбаландски.
- Меня зовут Людвиг ван Нормайенн, - представился я. - Мне жаль, что отец настоятель плохо себя чувствует.
- Представьте, мне тоже. Я никогда не тешил себя мыслью, что буду управлять монастырем, пускай и временно. Мое дело - сражаться со злом, а не командовать братией. - Каликвец жестом руки отпустил приведшего меня монаха. - Но Господь счел иначе, раз поставил меня сюда. Не откажите мне в разделении скромной трапезы, господин ван Нормайенн.
Возле окна, застеленный серой скатертью, стоял угловатый стол.
Монах помолился, прежде чем приступить к еде, налил мне в глиняную кружку травяной напиток, от которого поднимался пар. Я осторожно попробовал, удивленно хмыкнул:
- Интересно.
- Братья делают летние сборы трав, - улыбнулся монах. - Черника, клюква, брусника, чабрец, зверобой, мелисса и сушеные яблоки. Для тех из нас, кто использует магию, это полезнее монастырского вина. Я знаю, что стражи предпочитают пить молоко.
- Верно, - кивнул я, беря с тарелки толстый ломоть ржаного хлеба и подвинув к себе блюдце с медом, судя по его шоколадному цвету - каштановым. - Молоко позволяет нам восстановить силы и нейтрализует влияние темных душ.
Брат Квинтен приподнял белесые брови:
- А вот этого я не знал. Не думал, что темная аура порочных созданий вредит стражам.
- Мы такие же люди, как и все. Быть может, чуть устойчивее, но и только. Молоко - наше лучшее лекарство.
Он кивнул, посмотрел на распятие, которое висело за моей спиной:
- Жаль, что с обычными недугами нельзя справиться столь же легко. Болезнь съедает отца настоятеля изнутри с начала лета. Вся братия ждет, когда его заберет к себе Господь.
- Но не вы, брат-управитель?
- Отец Григорий хороший настоятель. Он управлял Дорч-ган-Тойном без малого пятьдесят лет и достоин рая как никто другой, но я тешу себя тщетной надеждой, что он сможет побороть болезнь.
- От нее есть лекарство?
Монах вздохнул:
- К сожалению, нет. Старость не могут излечить даже старги. Особенно когда человеку уже больше ста лет. Остается полагаться лишь на милость Господню, молиться и ждать.
Брат Квинтен прекрасно владел своим лицом, на нем практически не отражалось эмоций, которых он не желал никому показывать. Но его глаза не могли меня обмануть.
Брат-управитель не желал смерти отца настоятеля, но ждал ее как избавления. Он был похож на медведя, запертого в тесной клетке, но уже понявшего, что одна из стенок непрочная. Возможно, он догадался, о чем я думаю, а быть может, прочел мысли и с обезоруживающей улыбкой сказал:
- Меня, как и стражей, гонит вперед работа. Господь сделал так, что она стала моим настоящим призванием. В Его воле было дать мне испытание - взять на себя обязанности по управлению монастырем. Но я жду, когда в Дорч-ган-Тойне появится новый настоятель и мне будет позволено отправиться в дорогу, чтобы уничтожать тех, кто вредит верующим. Брат Яцзек рассказал мне о вашем предложении, господин ван Нормайенн. От всего монастыря я благодарю вас за него. Если ваша помощь поможет избежать появления темной души, то Господь не зря направил ваши стопы в столь нелюдимое место.
- Значит, я могу осмотреть тело и провести нужные приготовления?
Он благосклонно кивнул:
- Можете. Я уже дал нужные распоряжения. Сразу после нашей встречи брат Яцзек отведет вас к мертвому.
- Вы знаете, почему он лишил себя жизни?
Монах нахмурился, посмотрел на меня с сомнением:
- Разве это так важно, господин ван Нормайенн?
Я перестал намазывать мед на хлеб:
- Настолько же важно, как вам знать, что молоко скисает, а пламя горит голубым - ведь это признаки того, что демоническая сущность где-то рядом. Если человек наложил на себя руки из-за чего-то, например, издевательств... - Я увидел, как его брови сошлись на переносице, но продолжил тем же ровным тоном: - То появившаяся темная душа, вне всякого сомнения, придет за своим мучителем. Это один из вариантов. А их, как вы понимаете, множество. От причины смерти зависит, какие фигуры я наложу на могилу и, разумеется, их эффективность.
- С утра, когда самоубийца не пришел на лаудесу, [5] посланный за ним брат нашел несчастного в петле. Он не оставил никакой записки. Хочу спросить вас, господин ван Нормайенн. Зачем вы здесь? Последний страж приходил к нам больше двадцати лет назад.
Эти «двадцать лет» меня порядком разочаровали. Исходя из слов брата-управителя получалось, что Ганса не было в Дорч-ган-Тойне и я не найду здесь его следов.
- У меня две причины прийти сюда, брат Квинтен. Первая из них - Горрграт. Мне нужно как можно быстрее попасть в Чергий.
- Недавно один путник преодолел его, но он шел со стороны Чергия. Подъем с той стороны хребта гораздо легче, чем с этой. В прошлом году братья поднимались туда, установили крест в честь Богородицы. Один из них погиб на спуске, провалившись в трещину, и еще двое получили обморожения. Это сложная, если не сказать опасная, дорога.
- Я знаю о рисках, - кивнул я.
- За трактом не следят уже несколько веков. Он сильно разрушен. Осталась лишь тонкая тропа, но ее видно, только когда нет снега. А как вы можете заметить, наверху он лежит.
- Вы считаете, что перевал сейчас непроходим?
- Проходим, - подумав, ответил он. - Но очень непрост. Идти через него можно, только если вы очень сильно торопитесь и не желаете тратить недели, чтобы добраться до других трактов.
- На тех дорогах война, - повторил я то, что уже говорил Проповеднику. - Рисков на них ничуть не меньше, чем на безлюдном перевале. Даже больше.
- Ваша правда, господин ван Нормайенн. Порой люди гораздо опаснее гор. Вам требуется какая-то помощь от монастыря? Мы всегда готовы поддержать представителя Братства.
- Я не откажусь от дополнительных теплых вещей.
Монах улыбнулся:
- Это возможно. Когда вы планируете уйти от нас?
- Завтра. Перед рассветом, - подумав, ответил я. - Тогда у меня будет шанс преодолеть перевал до наступления ночи.
- Разумно, - оценил мою идею монах. - Я скажу брату Яцзеку, чтобы теплые вещи принесли в вашу комнату.
- Спасибо.
- А вторая причина? Вы говорили, их две.
Роман предупреждал меня, что некоторые вопросы могут быть опасны, но я не для того сюда шел, чтобы не задать их:
- Также я надеялся что-нибудь узнать о другом страже. Я знаю, что он направлялся в ваш монастырь, но в Арденау не вернулся.
Это было ложью, я не знал, куда шел Ганс, но решил посмотреть реакцию. На лице брата Квинтена отразилось лишь удивление.
- Страж? К нам? Нет, никто из Братства не посещал монастырь. Вы первый за многие годы.
- Хм... Я был уверен, что он приходил к вам, и надеялся, что вы прольете свет на его исчезновение.
Равнодушное пожатие плечами:
- Я, конечно, не всегда был здесь, в миру много работы, но обязательно бы услышал, если бы к нам заглядывал кто-то из стражей. Такие гости у нас большая редкость, были бы разговоры. Сожалею, но ничем не смогу вам помочь, господин ван Нормайенн.
Я не стал скрывать свое разочарование:
- Очень жаль.
- Зачем он шел в монастырь?
Вопрос был невинный, но я насторожился. Возможно, это ничего не означает. А быть может, от моего ответа зависит очень многое. Так что я ответил правду:
- Не знаю. Никто в Братстве не знал. Он предпочитал не распространяться о своем путешествии.
- Как давно это было?
- Десять лет назад.
Монах вздохнул:
- Возможно, он пропал где-то в горах. Места здесь пустынные и опасные.
- Возможно... - эхом откликнулся я. - Ну что же. Раз у вас его не было, то меня больше здесь ничто не задерживает, и я с чистой совестью могу отправиться по своим делам, как только помогу вам с самоубийцей. Спасибо, что уделили мне время.
Брат Квинтен поднялся вместе со мной, и в этот момент из соседнего зала раздался громкий металлический звон. Монах нахмурился, широким шагом подошел к двери, распахнув ее, выглянул.
- Что за чертовщина? - удивился он.
Карниз, на котором висела тяжелая бордовая занавесь, упал на пол, открыв ранее не видимую мне стену.
- Ух! - Вот и все, что я мог сказать, глядя на огромную фреску.
В длину она была больше десяти ярдов, в высоту - все пять. В отличие от той, что я видел в трапезной, эта оказалась яркой, словно ее нарисовали неделю назад. Но не это было поразительно, а талант художника. Мастер продумал все - перспективу, позы, падение света и тени, блики на лицах и полутона одежды, каким-то немыслимым образом сумев придать плоской картине объем - нарисованные фигуры, казалось, стоят за стеклом, в мире, где застыло время.
Ярко-алое небо контрастировало с белой, укрытой снежной периной землей. Кое-где снег растаял, и были видны темные проплешины обугленной почвы. На заднем плане черным силуэтом выделялось кряжистое дерево без листьев. Его ветви охватывало разгорающееся пламя.
Левая сторона оказалась недорисована - там виднелось большое серое пятно штукатурки. На переднем плане были... наверное, ангелы. Хотя у меня возникли некоторые сомнения на этот счет.
Потому что обычно ангелов так не рисуют.
Двое молодых людей, широкоплечих, мускулистых, с искаженными от ярости лицами, сражались друг с другом. Оба с длинными, до плеч, развевающимися каштановыми волосами, в одинаковых легких серебристых доспехах - наручи, наплечники, нагрудники и наколенники. Светлые туники в крови. На щеках копоть.
Тот, что был справа, двумя руками вскинул страшный боевой молот, собираясь размозжить противнику голову. Левый, отклонившись назад, закрылся широким мечом с вычурной гардой.
Удивительнее всего было то, что на глазах у обоих были повязки, а крылья совсем не походили на птичьи. Никаких перьев. Лишь яркий, слепящий свет, складывающийся в узнаваемый контур.
- Почему ее прячут за занавесью? - спросил я.
Брат Квинтен внимательно посмотрел на меня, как видно, заметил потрясенное выражение на лице, и негромко спросил:
- А какие чувства у вас вызывает эта фреска, страж?
- Тревогу, - подумав, ответил я. - От нее исходит опасность. У меня желание отойти, отвернуться и в то же время... смотреть дальше.
Грустная улыбка:
- Вот именно поэтому отец настоятель приказал убрать ее с глаз. Чтобы не смущать братьев.
- Кто рисовал ее?
- Один из монахов. Господь наградил его талантом, но использовал он его не так, как это было угодно Церкви.
- Если фреска неугодна, то почему она всего лишь закрыта, а не замазана?
Брат-управитель цокнул языком:
- Брат, который рисовал ее, обладал даром прорицания, и порой у него случались видения. Здесь записано одно из них.
- Это будущее?
- Не думаю. Скорее прошлое.
- А что говорит художник?
- Он давно умер, так и не успев закончить работу. - Каликвец указал на серую проплешину. - Это, как вы можете видеть, один из эпизодов битвы земного ангела с тем, кто пришел в наш мир сквозь адские врата.
Я слышал о земных ангелах от брата Курвуса. Те, кто не присоединился в ангельской битве ни к войскам Люцифера, ни к войскам господа, не желая проливать кровь своих братьев. Они навечно наказаны богом оставаться среди людей и защищать врата, через которые дьявольская орда пытается прорваться на землю.
- Они очень похожи, - помолчав, сказал я, вглядываясь в фигуры. - Кто из них защитник, а кто выбрался из пекла?
- Этого я не знаю. Крылья у обоих светлые, а по канонам у отступников их рисуют темными. Впрочем, люди почти не знают ангелов. Все может быть совершенно иначе. Быть может, никто из них не вышел из пекла. Порой, как говорят легенды, охранники сходят с ума из-за дыхания адских врат. Тогда их убивают братья. Возможно, именно этот эпизод здесь и отразил художник. Что вы ищете на фреске?
- Ворота в ад.
- Они прямо у вас перед глазами.
- Горящее дерево?!
- Верно. Это аллегория. Вымысел художника. Как и снег, которого нет на востоке.
Я изучил картину еще раз:
- Повязки на глазах - тоже аллегория?
- А вы не знаете эту легенду? - удивился он. - Считается, что земные ангелы не могут видеть друг друга. Повязки говорят, что они сражаются вслепую, не зная, где находится противник.
Брат Курвус рассказывал мне, что настоятель его монастыря, Дорч-ган-Тойна, расположенного в пустошах Ньюгорта, как-то разговаривал с подобным ангелом. Он искал в мире тех, кто сошел с ума у врат и скитался где-то среди людей.
Брат Квинтен склонился над карнизом:
- Чистый срез. Как будто кто-то одним ударом перерубил крепеж чем-то острым. Как странно...
Я лично ничего странного не видел. Этот «кто-то» носит драную соломенную шляпу, и его серп - очень острая штука.
Я не всегда понимаю Пугало.
Порой его темная ирония к месту, но частенько «шутки» одушевленного ставят в тупик. У него свой, только ему понятный юмор, где запросто можно ущипнуть магистра стражей за ягодицу, а потом посмотреть, как она бесится. Это лишь один случай, но за год, что мы путешествуем вместе, их накопилось немало.
Я давно решил для себя, что Пугало - одушевленный настроения. В один день оно и пальцем не пошевелит, чтобы вытащить меня из неприятностей, а в другой потащит у себя на закорках или уведет за собой погоню.
Прямо сейчас страшила, точно воробушек, сидел на крыше церкви, свесив вниз ноги. Увидев, что я смотрю на него, оно приподняло шляпу, приветствуя меня, - маленькая темная фигурка на фоне ослепительно-белой вершины Монте-Розы.
Братские корпуса - два серых шестиэтажных здания, из-за узких окон кажущиеся неприступными, встретили меня мрачной тишиной. Яцзек поднялся по ступенькам, вошел в узкий коридор с серым арочным потолком. На входе не было двери, поэтому здесь гулял холодный ветер, волнующий пламя немногочисленных факелов, воткнутых в стальные скобы.
Келья умершего монаха была одной из самых последних на этаже. Возле входа в нее, прислоненные к серой стене, стояли носилки. Я вошел в узкое, темное, несмотря на начало дня, помещение, где на маленьком столике ровным пламенем горели несколько свечей. Осмотрелся.
Здесь было почти так же холодно, как на улице, пахло соломой и сыростью. Я отметил про себя прибитые книжные полки, грубо сделанное распятие, жесткий топчан возле узкого окошка-бойницы.
На столе лежала раскрытая книга, и я прочитал запись на полях: «Ложимся подобно колосьям под серпом жнеца». Я невольно подумал о Пугале и спросил у брата Яцзека:
- А где петля?
Тот указал на скобу в стене:
- Он привязал ее там, но братья уже сняли.
Скоба была слишком низко. Самоубийце пришлось затянуть веревку на шее, а затем отклониться назад, чтобы она передавила ему горло.
- Надо много желания, чтобы задушить себя таким способом. - Я посмотрел на лежащее на топчане тело, накрытое серым груботканым полотнищем.
- Тем страшнее его грех.
Я подошел к мертвому, откинул в сторону тряпку, внимательно изучая отекшее лицо, синие губы, выкаченные глаза, кровоподтек от веревки на тонкой шее. Смерть сделала брата Инчика еще более испуганным и несчастным, чем когда я видел его в последний раз.
- Что вы делаете? - спросил брат Яцзек, когда я стал рассматривать руки самоубийцы.
- То, что попросил брат-управитель. Свою работу.
Затем я осмотрел голову монаха и шею.
- Нашли что-нибудь?
- Нет, - ровным тоном ответил я. - Сожгите его одежду и веревку, на которой он повесился. Пепел смешаете с могильной землей.
Я создал фигуру, положил ее на правое запястье самоубийцы. Это полностью исключит появление темной души.
- Можете похоронить его, но мне потребуется сделать несколько рисунков на территории, - наконец сказал я.
- Если только они будут расположены в местах, куда можно заходить гостям, - подумав, принял решение каликвец. - Боюсь, что, несмотря на случившееся, как и прежде, часть монастыря закрыта для посторонних.
- Меня вполне устроит площадка перед часовней. Или моя комната.
Тот согласно кивнул:
- Это разрешено, страж. Мы все благодарим вас за помощь.
Он остался с телом, а я в одиночестве вышел на улицу и не торопясь направился в сторону дома, в котором меня поселили. Проповедник ждал меня в комнате. Выглядел он раздраженным.
- Как дела? - спросил я у него. - Что видел?
- Иисусе Христе, Людвиг! Эти монахи те еще параноики! Я ни черта, прости Господи, не увидел, потому что у этих кретинов по всему внутреннему двору понатыкано множество фигур. Пройти за них у меня не получилось. Я даже до церкви не смог добраться.
- Ты ничего не путаешь? - удивился я. - Пугало чудесно чувствовало себя на крыше этой самой церкви.
- Угу. Пока оно шло через площадь, у него мундир дымился. Меня бы это точно прикончило.
- Хм... - протянул я.
Одушевленный вообще-то устойчивый парень, и надо постараться, чтобы пронять его фигурой или знаком. Но если от него шел дым, то там, на земле, нарисовано нечто экстраординарное. И смею предполагать - очень старое. Возможно, здесь поработал какой-то страж из прошлого, потому что я не припомню, чтобы за последние сто лет каликвецы нанимали Братство для подобной работы.
- Раз они нарисовали это, значит, им есть что прятать, - высказал Проповедник свою догадку.
- Ерунда, - не согласился я с ним. - Что можно спрятать от душ? А самое главное, для чего? Скорее всего, это защита от темных сущностей. Такие фигуры в мире встречаются - чаще всего в старых дворцах, замках и как раз монастырях. Если заводится какая-то дрянь, а поблизости нет человека с даром, всегда можно переждать в безопасной зоне.
- Тогда чего ты корячился и изучал самоубийцу, если у них уже есть способ спастись от темных душ?
- Я поражаюсь твоей осведомленности.
- Слышал, как монахи об этом говорили. Так что? Если уже есть фигуры, зачем ты себя утруждал?
- Во-первых, я их не видел, и мне о них никто не сказал. Во-вторых, если бы появилась темная душа, то она имела доступ в большую часть монастыря, где нет фигур, которые ты нашел. Согласись, проще решить проблему сразу, чем потом всю жизнь сидеть и прятаться.
- Ну да... - Он потер щеку. - А что сказал брат-управитель? Он видел Ганса?
- Нет.
- Хе-хе. И кто был прав? Стоило тащиться в такую даль, чтобы провидение показало тебе фигу?
- Стоило.
- И зачем?
- Пойдем на улицу. Узнаешь.
Он удивился, стал требовать рассказать немедленно, но я покинул комнату, а старый пеликан, не способный побороть свое любопытство, поспешил за мной.
- И к чему эти тайны? - спросил он, когда я остановился у часовни, на краю обрыва.
- Я не доверяю стенам. У них могут быть длинные уши.
Проповедник хмыкнул, несколько нервно потянул себя за воротничок рясы:
- На кой черт им подслушивать?
- Погибший монах - брат Инчик.
- Упокой, Господи, его душу, - перекрестился старый пеликан. - Он выглядел испуганным, но не очень-то походил на самоубийцу.
Я кивнул:
- И он пытался мне что-то сказать, но пришли другие монахи. И, возможно, слышали его слова.
- Людвиг, ты меня пугаешь! - всплеснул руками Проповедник. - Ты действительно считаешь, что за пару слов каликвецы убили сумасшедшего?
Я цокнул языком:
- Брат Инчик не был похож на сумасшедшего. Всего лишь на перепуганного человека. И его действительно убили.
Проповедник фыркнул:
- Тебе это его томимая печалью душа рассказала?!
- Все куда проще. Я осмотрел тело. Под его ногтями кожа и кровь, а костяшки на левой руке сбиты. Он пытался сопротивляться, и я уверен, что где-то в монастыре есть монах с расцарапанной рожей. К тому же у брата Инчика большая шишка на затылке. Мне кажется, что его ударили по голове, а потом уже задушили, обставив все как самоубийство.
Проповедник задумался:
- Может, ты и прав. А может, и нет. Не могу поверить, что кто-то из них взял грех на душу только потому, что этот несчастный сказал тебе пару слов.
- И для того, чтобы не сказал остальные.
Старый пеликан поежился:
- Этот самоубийца, - он упорно продолжал называть его так, не желая признать очевидное, - был рад, когда ты пришел сюда.
- Сложи два и два, дружище. Скажи мне, когда люди особенно рады появлению стража.
Мой собеседник скривился, понимая, что я смог его поймать, но все же ответил:
- Когда под боком есть темная душа. Но это чушь. Монахи бы сказали тебе, если бы такая сущность их донимала. - Он покосился на далекую церковь. - Впрочем, тут полно фигур, чужаков они кое-куда не пускают... у них могли быть причины скрывать от тебя правду. Слушай, Людвиг, я тебя умоляю - не суй в это свой нос. Ради Бога, ни о чем их не спрашивай, иначе здесь появится еще один самоубийца. Ночью упадешь вот с этого обрыва и свернешь шею.
- Ты мыслишь точно так же, как и я. Не волнуйся. Я не буду больше задавать бесполезных вопросов.
- И завтра уйдешь из монастыря? - Он пытливо заглянул мне в глаза.
- И завтра уйду из монастыря, - послушно произнес я. - Обещаю.
- Уф, - облегченно сказал Проповедник. - Ты наконец-то начал взрослеть и понимать, что есть не твои дела. Ну раз все решено, я, с твоего позволения, пойду поваляюсь на твоей чудесной кровати. Боюсь, следующую неделю нам опять придется торчать в этих проклятых горах.
И он ушел.
А я сел на корточки и кинжалом начал рисовать фигуру, чувствуя, как двое монахов, разгружавших с воза древесный уголь, украдкой следят за моей работой. Я создал тот же рисунок, что и в Темнолесье, когда искал темную душу, но в отличие от прошлого раза теперь был результат - линии начали светиться. Это означало, что я прав - где-то возле монастыря была темная душа.
И брат Инчик действительно многое мог мне рассказать...
- Вы куда, страж? - удивился привратник, когда я подошел к воротам.
- Хочу выйти на несколько часов, - дружелюбно ответил я. - Мне надо завершить свою работу, чтобы обезопасить монастырь от души самоубийцы, и я уже сегодня, пока светло, планирую изучить спуск к леднику. Завтра ухожу перед рассветом.
Это объяснение его вполне устроило.
- Когда вернетесь, стучите громче, - сказал он мне, отпирая калитку.
Первые полчаса я бродил по окрестностям, не удаляясь далеко от стен, так, чтобы меня видели. Фигура возле часовни указывала на то, что поблизости имеется темная сущность. Я попытался определить нужное направление - по всему выходило, что тварь находится под монастырем. Возможно, где-то в подвалах.
- Интересно, почему стражу не говорят об этом, - пробормотал я, глядя на Дорч-ган-Тойн, который сейчас мне показался особенно мрачным и неприветливым. - Это все равно что не рассказывать врачу о смертельно опасной болезни, хотя он может спасти тебя.
А когда пациент не хочет говорить с врачом о том, что его беспокоит? Или когда не доверяет доктору, или когда хочет скрыть то, чего стыдится.
Затем я направился к обрыву и увидел каменную тропку желтоватого цвета, серпантином спускающуюся к леднику. Это было началом моего завтрашнего пути. Пугало подошло ко мне неслышно и, как и я, стало смотреть на перевал, который нам предстояло преодолеть.
- Главное, чтобы завтра была хорошая погода, - сказал я.
Одушевленный пожал плечами. Ему было все равно, как подниматься - при ясном солнце, снегопаде или тумане. Пугало, в отличие от меня, не мерзнет и не страдает от отсутствия воздуха.
- Как тебе монастырь?
Очередное пожатие плеч. Теперь - равнодушное. Оно выглядело разочарованным.
- Ты думало, здесь нечто вроде школы волшебства? - хмыкнул я.
Кивок.
- Уверен, ты знаешь, но на всякий случай скажу тебе, что клирики, обладающие церковной магией, не так часто встречаются. Для того чтобы в них проснулся такой дар, нужно несколько факторов. Неистовая вера в господа и любовь к нему без всяких сомнений. С учетом того, что с верой и любовью у людского племени не все и не всегда гладко, а сомнений, увы, предостаточно, волшебство становится редкой штукой. Ну и второе условие - на душе не должно быть серьезных грехов. А поскольку люди слабы, их одолевают пороки, страсти и желания, грехов на них больше, чем блох на чумной крысе. И пока они есть - бог не спешит давать такое мощное оружие, как церковная магия, в руки слуг своих. Так что если ты ожидало увидеть здесь фокусы, то ошиблось адресом. Как я уже говорил Проповеднику - почти все боевые монахи заняты работой и ездят по миру, а не торчат в этих негостеприимных и, что уж скрывать, смертоносных стенах.
Пугало точно и не услышало меня - продолжало смотреть на величественные горы да поглаживать рукоятку своего серпа.
А я вспомнил Ганса и наш разговор о церковной магии.
- Подумать только, чтобы скручивать еретиков, убивать демонов и противостоять темным колдунам, нужна такая малость - вера, - сказал он, любуясь Кристиной, которая чистила шкуру Вьюна. - Право, я лишал бы сана клириков, которые не могут пользоваться волшебством. Это означает, что либо они грешники, либо их одолевают сомнения. А таким не место среди пастырей человеческих душ.
- Ты как всегда радикален во всем, - не согласился я с ним.
Мы частенько спорили с Гансом, обсуждая не слишком важные вопросы. Криста лишь обреченно качала головой.
Теперь Ганс мертв, Кристина пропала где-то в Нарраре, а я торчу здесь, общаясь с одушевленным, который не дает себе труда даже рта раскрыть и сказать пару слов.
- Не хочешь оказать мне услугу?
Заинтересованное Пугало тут же повернуло одутловатое лицо, скалясь своей жутковатой улыбочкой.
- Проповедник сказал, что вокруг центральной части монастыря нарисованы фигуры. А ты там спокойно шастало. Не могло бы ты проверить подвалы? Где-то там может жить темная душа.
Оно задумалось на мгновение, а затем отрицательно покачало головой. Ему это было неинтересно.
- Угу, - мрачно бросил я ему. - Вот если бы я попросил тебя прирезать парочку девственниц, то ты бы явно сделало это с радостью.
Мое замечание его развеселило.
Понимая, что помощи от него можно не ждать, я решил вернуться к горному озеру.
Была уже вторая половина дня, небо затянули облака, и я спешил, надеясь вернуться к монастырю до начала сумерек.
На берегу суетились скирры, размахивали руками, хватались за веревку и пытались утянуть в темную дыру пещеры лоснящееся тело топлуна, пронзенного тремя арбалетными болтами. Мокрый Плевун сидел на камне и безостановочно ругался на всю остальную компанию.
Они заметили меня, оставили работу, и Переговорщик на всякий случай спрятал арбалет себе за спину.
- Здорово, гладкокожий, - поприветствовал он меня. - Мы все-таки смогли достать ублюдка. Больше не будет у нас детей воровать.
- Достали?! Это я достал! - заорал Плевун. - Вы меня, придурки, как наживку использовали!
- И что с того? Он же тебя не сожрал, - отмахнулся Подзатыльник. - Чего пришел, гладкокожий?
Я посмотрел на их одноглазые физиономии и негромко сказал:
- Должок за вами, ребята.
- А-а-а... - протянул Переговорщик. - Третий вопрос...
- Да пошлите вы его! - крикнул Плевун. - Мы топлуна прихлопнули, арбалет нам теперь на хрен не нужен!
Остальные скирры не обратили внимания на такое подлое предложение.
- Давай свой вопрос, гладкокожий. Нам до темноты еще надо эту паскуду разделать, - поторопил меня Переговорщик.
- Скирры живут под землей и роют норы в горах. Думаю, такие хитрецы, как вы, позаботились о том, чтобы у вас был вход в монастырские подвалы и погреба.
Они мрачно переглянулись между собой.
- Это вопрос? - спросил главный. - Ничего такого не знаем.
Он отправил злой взгляд Плевуну, и тот возмущенно завопил:
- Да я к ним уже два года не лазил! С тех пор как матушка меня за ту ворованную монастырскую грудинку отлупила! Если и пропало что-то у монахов, то это не я!
- Вот тупой придурок! - в сердцах воскликнул здоровый Подзатыльник. - Все готов разболтать первому встречному!
Плевун закрыл рот двумя руками и в ужасе смотрел на своих товарищей, поняв, что только что серьезно сболтнул лишнего.
- Ладно, гладкокожий. Если тебя монахи послали, то после того случая мы ничего у них не воровали, - вздохнул Переговорщик. - Так им и передай.
- Монахи меня не посылали. Но мне надо проникнуть в погреба.
- А попросить у них? - прищурился скирр.
- Не вариант.
- Тоже, что ли, грудинку спереть захотел? - заржал Плевун, но тут же заткнулся, пронзенный недобрыми взглядами товарищей.
- Это не погреб, - объяснил Переговорщик. - А склад съестного. Под стеной. Кладовая. Тебе нужна дорога? Хорошо. Расскаж...
- Стоп! - оборвал я его. - Под стеной? Мне это не подходит. Нужен проход в подвальные помещения в центре монастыря.
- Эвона ты чего захотел! - присвистнул Плевун. - Нет такой дороги. Еще мой прадед пытался пробить туда лаз, но сами горы против. Земля жжется, и обвалы сплошные. Одно слово - людская магия. Когда несколько наших рабочих погибло, мы больше и не пытались пробраться в сердце Дорч-ган-Тойна. Никакой окорок и сыр не стоят жизней родичей. Нет у нас туда дороги. Вот если тебе кладовая нужна или в катакомбы под часовней пролезть, это пожалуйста. Покажем. А под сам монастырь - увы.
- Катакомбы? Они ведь тоже под монастырем? - заинтересовался я.
- Ну да. Но не под центром, а расположены параллельно склону и уходят вниз, прямо к леднику. Мертвякам-то от холода мало что будет. Правда, теперь лет восемь уже никого там не хоронят.
- Почему?
- Откуда я знаю? Может, надоело спускаться в холодильник. Мы там не бываем. Нет никакого интереса глазеть на гладкокожих мертвых старцев. Так что? Спрашивать будешь?
Ну, что же. Это лучше, чем ничего. Стоит проверить это место. Темные твари любят селиться в могильниках. Солезино тому подтверждением.
- Покажете мне дорогу в катакомбы?
- Покажем, - кивнул Переговорщик. - Если она осталась. Никто из наших семей туда давно не ходил. Тебе прямо сейчас?
- Завтра ночью.
- Лады. Выходи из монастыря, мы тебя встретим.
Я даже не стал размышлять о том, что скажет Проповедник, когда узнает, что я задумал...
Свеча горела слабо, рождая тусклый свет, едва достающий до краев стола. Огонек дрожал, потрескивал и словно бы собирался погаснуть. Я в последний раз все проверил, затянул тесемки на рюкзаке. Прошлым вечером монахи принесли мне вещи - нательное белье, носки и свитер из козьей шерсти, подбитый овчиной старый полушубок, вязаную шапку, перчатки и варежки. Одежду я уже надел и теперь не боялся, что околею среди снега и льда.
Также мне дали «кошки» - стальные зубцы, крепящиеся с помощью кожаных ремней на ботинки; маленький переносной масляный фонарь и еды ровно столько, чтобы она не превращалась для меня в лишнюю тяжесть.
Я был благодарен каликвецам за их помощь, но не собирался менять своего решения. Меня совершенно не интересовали их тайны. Моя цель - темная душа. Я не могу уйти, зная, что эта тварь может причинить вред людям, пускай они и не желают рассказывать об этом стражу.
Я закинул рюкзак на плечи, взял в левую руку пока еще не зажженный фонарь и задул свечу. Проповедник и Пугало ждали меня возле часовни. Ни тот ни другой не сказали ни слова и двумя призраками направились следом.
Ночь была ясная и звездная. Снега Монте-Розы отражали лунный свет, лицо щипал легкий морозец. Монастырь погрузился в тишину, и провожать меня вышел лишь отчаянно зевающий монах-привратник.
- Ну, с Богом, страж. Брат Квинтен просил передать, что будет молиться, чтобы ваша дорога была успешной.
От ворот я не спеша побрел вдоль каменной стены. И уже через несколько минут меня окликнули.
- Кто это? - встрепенулся Проповедник.
- Друг.
Невысокий Плевун помахал мне, выбравшись из-за камней.
- С каких это пор у тебя такие друзья, Людвиг?
- Я уже околел, дожидаясь тебя, гладкокожий, - проворчал одноглазый подземный житель. - Не передумал?
- Не передумал что? - не понял старый пеликан. - О чем он говорит, черт вас забери?
- Веди, - коротко сказал я тому и показал Проповеднику, чтобы тот помалкивал.
Плевун привел меня к камням, за которыми прятался, и я увидел темный вертикальный лаз, ведущий вниз.
- Ты слишком здоров, гладкокожий. Рюкзак придется оставить, а то застрянешь. Да не бойся, никто его не сопрет.
- Ох, не нравится мне что-то это, - пробормотал Проповедник.
Я молча снял рюкзак и бросил его в дыру.
- Не доверяешь? - усмехнулся скирр.
- Не хочу, чтобы его здесь кто-нибудь увидел, если я не выберусь до утра.
Пугало прыгнуло следом за моими вещами.
- Гляди, куда ставишь ноги и руки. Тут ступеньки, - предупредил скирр.
Спускаться было неглубоко, до дна оказалось где-то полтора человеческих роста. Когда мои ноги коснулись земли, сверху зашипели:
- Да пригнись ты, гладкокожий! И фонарь зажги. Ты же ни шиша не видишь, человече! Я пока лаз закрою.
Я сделал то, что было велено, спросив:
- А как я потом вылезу?
- Просто. Ладонью толкнешь, и крышка откроется. Каменюка на нашей магии, не смотри, что тяжелая.
Холодный квадратный туннель отличался невысоким потолком. Здесь легко мог пройти скирр, но никак не человек.
- И как я здесь проберусь?
- На карачках, - рассмеялся Плевун. - А что ты хотел? Наши дороги не рассчитаны на людей.
- Далеко лезть?
- Твоих шагов двести, потом на два уровня вниз, и еще шагов четыреста. Второй туннель попросторнее. Обратно пойдешь один. У меня дел по горло, водить я тебя туда-сюда не стану. На вот, - он достал из кармана штанов мел и нарисовал на стене жирную белую стрелу, указывающую вверх, - отмечай стрелками повороты. Мои родичи не хотят, чтобы ты тут заблудился и сдох. Такого громилу, как ты, потом не вытащишь.
- Это какая-то новая дорога к перевалу? - высказал предположение Проповедник.
Понимая, что, если сказать ему правду сейчас, он развопится, а это меньшее из того, что мне надо, когда я ползу на четвереньках, я пробормотал:
- Вроде того.
Надел перчатки, на них - варежки, чтобы не студить ладони о ледяные камни.
- А зачем тогда надо возвращаться? - Старого пеликана не так просто было сбить с толку.
Но я уже полз за Плевуном, и мне было не до ответов. Скирр злился, что я все делаю медленно, тащу бесполезный рюкзак, наконец забрал у меня фонарь:
- Я посвечу. Ты, главное, руками перебирай, гладкокожий.
Я перевел дух, лишь когда низкий туннель привел нас в комнатку, где человек мог стоять, не согнувшись в три погибели.
Лестница, такая же грубая и неудобная, как и все, что делали скирры, спустила нас вниз на два уровня. Мы проходили мимо темных проемов, уводящих в таинственную неизвестность, я отмечал их крестами, чтобы на обратном пути, если ошибусь, знать, что это не мое направление.
Следующий коридор, куда свернул скирр, оказался просторнее прежнего - потолок поднялся, и идти стало возможно немного быстрее.
- Мы под монастырской стеной, - сказал мне проводник. - Теперь все время прямо, никуда не сворачивая.
То и дело мы проходили мимо коридоров, уходящих перпендикулярно нашему пути.
- Так. Постой. Я на пару минут. Надо кое-чего сделать, - сказал Плевун, оставил фонарь и скрылся в одном из ходов.
- Куда он? - вытянул шею старый пеликан.
- Быть может, проверяет дорогу.
Плевун вернулся быстро. Он довольно скалился, держа двумя руками здоровый круг сыра. Откуда скирр его взял - не возникало никаких сомнений. Парень решил по пути заглянуть в монастырскую кладовую.
- Все равно они не заметят, - пояснил вор.
- И как часто ты сюда наведываешься?
- Так, чтобы никто из них ничего не узнал. И мои тоже. Давай-давай! Идем, гладкокожий.
Сунув сырную голову под мышку, он подхватил мой фонарь, засеменив дальше. Коридор практически незаметно стал заворачивать налево, потолок вновь опустился, и последние пятьдесят шагов до очередной лестницы мне пришлось проделать на карачках.
- Теперь запоминай, - сказал Плевун. - Ровно четыреста двадцать семь ступеней вниз. Надеюсь, считать ты обучен больше чем до десяти. Ошибешься - не мои проблемы. Прямо перед тобой будет квадратная штольня с необработанными стенами. Она идет под уклон. Тебе надо в нее. Дойдешь до конца - будут тебе твои катакомбы. И не шастай больше нигде. Если заблудишься - я не виноват.
Сказав это, он отдал мне фонарь, откусил от сыра и, с аппетитом жуя, отправился прочь, даже не попрощавшись.
- О каких катакомбах идет речь? - поинтересовался Проповедник и тут же подозрительно прищурился. - Дева Мария! Ты обманул меня! Ты ведь обещал...
- Что я уйду из монастыря. И я это сделал. Но я не обещал, что не попытаюсь уничтожить темную душу.
- Людвиг! Ты понимаешь, что это опасно?! Ты понимаешь, что, если каликвецы узнают о чужаках, бродящих среди их покойников, тебя по голове не погладят? Ты кончишь так же плохо, как брат Инчик.
- Проповедник, я страж. Моя обязанность защищать людей от того, во что превращаются после смерти худшие из нас. Я не могу оставить это за спиной, хотя бы не попытавшись избавить мир от зла. Если душа там - я ее уничтожу. Если же нет и она где-то в центральной части монастыря, куда дорога мне закрыта, выброшу это из головы, перейду Горрграт, а когда окажусь на той стороне, отправлю через «Фабьен Клеменз и сыновья» письмо в Арденау. Пусть Братство разбирается.
Он посмотрел на меня как-то странно и вместо спора внезапно опустил плечи, признавая мою правоту:
- Иногда я начинаю считать стражей нормальными людьми и забываюсь. Вас тянет к темным душам, вы везде их находите и не можете пройти мимо. Это выше ваших сил. Я все равно не смогу тебя отговорить. Буду ждать здесь. Не люблю мешать, когда ты работаешь. Надеюсь, там нет окулла и мы еще увидимся. Выживи, иначе Гертруда оторвет мне голову. А теперь можешь идти. Считай это моим благословением.
И я пошел.
Путь до катакомб - узкий извилистый туннель с мерцающей на стенах слюдой - оказался прорублен в спешке и брошен незаконченным. Это было видно по грубым стенам, шершавым и узким, по страшно низкому потолку и тому, что скирры даже не подумали о том, чтобы вывезти породу. Они оставили гору камня на нижнем ярусе лестницы.
Надо думать, они были сильно разочарованы, когда пробили вход на монастырское кладбище. Это явно не то место, к которому нужно стремиться. Поэтому разработку прекратили, и мастера ушли, не заделав пролом в стене.
Тот оказался таким узким, что мне пришлось снять с себя полушубок, чтобы протиснуться через него. Думаю, каликвецы даже не знают о том, что скирры когда-то забрались в их вотчину. Трещина располагалась за старым саркофагом, в глубокой тени и самом дальнем конце древнего оссуария, [6] в который, возможно, не заходили уже несколько веков.
Кости монахов были сложены в две большие кучи, черепа вцементированы в стены от пола до потолка. Подобным образом в монастырях хоронили усопших очень давно. Теперь такое практикуется лишь в Литавии, где частенько кости со старых кладбищ свозят в какие-нибудь природные пещеры, чтобы освободить святую землю вокруг церквей для новых, недавно умерших постояльцев.
Скорее всего, здесь поступили так же - раньше мертвые лежали где-то в другом месте. При том холоде, что здесь царил, вряд ли от покойников должны были остаться одни скелеты.
Когда я выходил из помещения, то старался не дышать. Мои шаги растревожили костную пыль, толстым слоем лежавшую на полу, и в горле першило.
Я подкрутил фитиль фонаря, делая свет чуть поярче, и увидел четыре скособоченные фигуры у входа в оссуарий. Три цельных скелета, обряженных в темные монашеские платья, подвязанные красными веревками, безглазыми провалами смотрели во мрак коридора. В костлявых руках у двоих были кресты, на поясах висели четки, блики света от фонаря играли на скулах и желтых зубах.
Четвертой фигурой оказалось Пугало. Оно завладело крестом и четками одного из мертвецов, застыв в углу каким-то нелепым призраком, огородным чучелом, насмешкой над сотнями погребенных.
- Если ты собираешься подстеречь прохожего и сказать ему «бу», то, боюсь, тебе придется проторчать здесь пару сотен лет, - сообщил я ему.
Оно сделало вид, что не слышит, и все так же продолжало таращиться на противоположную, едва угадывающуюся в темноте стену, сардонически ухмыляясь каким-то своим тайным и, я уверен, не слишком светлым мыслям.
Коридор, где я оказался, был довольно широким, с потолком, который прятался во мраке, и шел под небольшой уклон. Судя по тому, что я видел, помещения под монастырем являлись рукотворными, а не природными пещерами. Скорее всего, каликвецы использовали для их создания не кирки, а магию. Священники прошлого должны были без особого труда справиться с такой задачей.
В левой руке у меня был фонарь, в правую я взял кинжал. Нарисовал небольшую фигуру,и весь ее контур мягко засиял.
- Значит, ты где-то здесь, - прошептал я, решая, куда пойти в первую очередь. - Вряд ли ты живешь тут долго. Следовательно, надо смотреть новые захоронения.
Я двинулся вверх по коридору.
Справа и слева от меня были ниши оссуариев - темные и зловещие. Пока я не чувствовал поблизости присутствия чего-то чуждого, но знал, что это не повод расслабляться, и подготовил несколько знаков.
Как и все подземелья, в которых люди любят складировать мертвецов, - это было холодным и мрачным. Шорох шагов отражался от сводов, и звук то и дело прыгал мне за спину, изменяясь до неузнаваемости, так что приходилось периодически замирать и вглядываться в кромешный мрак.
Я дошел до ступеней, ведущих вверх. Их было всего лишь семь, и, поднявшись по ним, я оказался в новом зале - несколько уже первого, и его своды оказались ниже - в густых тенях я различал покатый потолок, сложенный из множества темных кирпичей. Скобы, где когда-то стояли факелы, давно пустовали и покрылись рыжей ржавчиной. Стены были голые. Ни рисунков, ни барельефов. Зато через каждые пять шагов в них находились горизонтальные ниши, по три, одна над другой, от пола до потолка. Где вечным сном заснули каликвецы - темные силуэты, недвижимые фигуры в черных монашеских мантиях с глубокими капюшонами, надвинутыми на лица.
Я заглянул под один из них, увидел желтую пергаментную кожу, плотно обтягивающую кости черепа, запавшие глаза, обострившийся нос, приоткрытый рот и спутанную седую бороду. Благодаря прохладному сухому климату тление слабо коснулось тела.
Я подумал, что последний раз оказывался в подобном месте в катакомбах Солезино, которые до сих пор снятся мне в кошмарах. И вот снова гуляю по древним могильникам.
За свою жизнь я побывал во множестве подземелий - замковые подвалы, медные шахты, штольни, крипты, склепы и канализации. Темные души обожают скрываться под землей, обустраивать логово, утаскивать жертв и прятаться от таких, как я.
Не люблю подземелья. Здесь, в кромешном мраке, никогда не знаешь, что скрывается за поворотом и будет ли у тебя шанс выбраться на свежий ветер, под яркое солнце. Большинство стражей погибают именно в таких местах.
Где-то монотонно капала вода, и звон падающих капель отражался от толстых стен, искажался, становился похож на шаги таинственного нечто.
Вновь семь ступеней вверх, и следующий зал, точно так же, как и предыдущий, забитый мертвыми в нишах. Буквально через пятьдесят шагов дорогу мне преградила толстая решетка, закрытая на замок с противоположной стороны.
- Черт, - только и сказал я.
Выломать эту преграду можно было разве что тараном или бочкой пороха. Ни того ни другого у меня при себе не было, а значит, путь дальше для меня закрыт.
Я присмотрелся к прутьям повнимательнее, поднеся фонарь к ним вплотную. Они оказались сделаны из чистого, сильно потемневшего серебра, и по ним тонкой спиралью вились буквы на старолитавском языке, которым пользовались клирики в прошлом: «Мы, кости, что здесь лежим, ждем ваших».
Надо возвращаться, проверить самую старую часть катакомб и, если там ничего нет, выбираться наверх.
Обратно я шел гораздо быстрее.
Ступени, ниши, мертвецы, залы, темные проемы оссуариев, точно глотка кита, поглотившего Иону. Эхо шагов, звон падающих капель, слабый запах смерти, оранжевые блики на желтых безучастных ко всему черепах. Фигуры монахов-скелетов, сжимающих кресты костлявыми пальцами. Красные веревки, белые веревки, истлевшие рясы и сутаны.
Унылое место, где живым нечего делать.
Из бокового костехранилища в круг света вдруг резко шагнула долговязая, гротескная тень - чудовище из ада с горящими алым глазами.
- Твою мать! - громко ругнулся я, в последний момент останавливая уже готовый сорваться с пальцев знак. - Неудачная шутка!!
Повеселевшее Пугало притушило зажженный огонь в глазницах черепа, снятого с плеч одного из скелетов, отвесило мне театральный поклон польщенного похвалой артиста. Было видно, что оно радо произведенному эффекту.
- Иди погуляй, - сказал я ему. - Сложи из черепов плохое слово, вырежи из косточки голову Проповедника или полежи в нише рядышком с каким-нибудь бедолагой, сочини стих, вырасти тыкву, но только больше не путайся у меня под ногами. В следующий раз все может кончиться не так весело.
Оно сделало вид, что сожалеет, виновато шаркнуло ногой и, освещая себе дорогу черепом, побрело в том направлении, откуда только что пришел я.
Я проводил взглядом его сутулую долговязую фигуру и покачал головой.
Пугало в своем стиле.
Дорога в следующий зал оказалась длиннее, чем я думал, пришлось пройти мимо двадцати оссуариев, заваленных костями до потолка, а затем спуститься по разбитой лестнице. Здесь строители нарушили традицию, и вниз вели не семь, а сорок три ступени, выводившие на круглую площадку. Перед висящим на стене огромным распятием стоял алтарь и пустая чаша для святой воды.
Сразу за этой комнатой - еще тридцать семь ступеней. Они спускались в жерло дышащего холодом мрака. Живущие в Дорч-ган-Тойне проделали колоссальную работу и превратили находящуюся под ними гору в настоящее царство мертвых.
Я оказался в ледяной пещере - с белыми стенами и синим потолком, казалось сложенным из множества застывших воздушных пузырей, отчего создавалось впечатление, что я стою на дне океана и смотрю вверх, а надо мной толща воды. Здесь было так холодно, что я порадовался своей предусмотрительности и тому, что на мне не только моя одежда, но и та, что дали монахи.
От моего дыхания в воздух вылетали клубы густого белого пара, на стенах алмазной пылью сверкал иней. Он же покрывал каменные изваяния плачущих ангелов, и скульптуры словно были сделаны из серебристого металла, а не из мрамора.
Каждый ангел отличался от другого. Статуи стояли у изголовий каменных плит с телами каликвецев, облаченных в белые одежды и подпоясанных алыми, точно кровь, веревками. Здесь лежали лучшие из лучших. Те, кто при жизни владел магией.
Благодаря лютому холоду их не тронуло тление, в отличие от братьев из верхних залов, и по неведению можно было подумать, что они просто решили немного поспать, сложив на груди руки, сжимающие четки.
Я подошел к ближайшему покойнику, приблизил фонарь к его лицу, разглядывая белую как снег, полупрозрачную восковую кожу, посиневшие бескровные губы, гладкий лоб. Смерть подарила ему легкий воздушный поцелуй и благодаря защите Юрденмейда пощадила тленную оболочку. Думаю, с ней ничего не случится, пока существует это ледяное сердце катакомб.
Я шел мимо мертвых. Их было бесчисленное множество в этой огромной морозной пещере. И то, что преграждало мне путь, заставило остановиться и увеличить пламя в фонаре, чтобы рассмотреть детали.
После часа в катакомбах меня уже тяжело было удивить мертвецами, но эти отличались от других. Они валялись на полу, точно переломанные каблуком Пугала куклы, - скорченные, нелепые и выпотрошенные. Я видел раздавленные головы, вскрытые грудные клетки, оторванные руки и ноги.
Повсюду темнела кровь. Она черными кляксами растеклась по полу, замерзла, став неотъемлемой его частью, пропитала одежды, мелкими пятнами застыла на лицах и серебряных крыльях ангелов.
Их оказалось больше двадцати. Большинство находились близко друг к другу, но некоторых я обнаружил дальше, они, как видно, пытались бежать, однако смерть настигла и их, без жалости вырывая позвоночники и челюсти, ломая шеи и круша черепа.
Несколько статуй ангелов были разрушены, надгробия треснули, лед оплавлен.
Осторожной кошкой подошло Пугало с черепом под мышкой, подняло с пола оторванную руку, вопросительно посмотрев на меня.
- Я знаю не больше твоего. Могу лишь предполагать, что здесь случилось.
Оно благосклонно кивнуло, желая послушать мою догадку.
- Они пришли сюда, чтобы похоронить одного из своих. Видишь тело в белой... ну, теперь уже темно-бурой одежде среди них? Оно совсем не тронуто, в отличие от остальных, потому что монах уже был мертв, а рядом валяются сломанные погребальные носилки. Здесь на них кто-то напал. И они стали гибнуть. Один за другим, заливая все кровью. Некоторые из них не пытались убежать, решили сражаться до конца. Они не видели врага, поэтому наносили удары вслепую - скульптуры разбиты, словно по ним стреляли из пушки. К тому же магия задела кого-то из братии. Справа от тебя обугленный скелет. «Ложимся подобно колосьям под серпом жнеца...» - произнес я фразу, которую видел на полях книги брата Инчика.
Очень образно, но в то же время точно.
Пугало бросило на пол руку, озадаченно посмотрело на меня, не понимая, что я сказал.
- В этой бойне могли быть уцелевшие. Например, брат Инчик. Если он видел весь тот кошмар, то я понимаю, почему так радовался приходу стража, пускай и прошло несколько лет. Им пришлось убить его, лишь бы он не рассказал мне о случившемся. Хотя я до сих пор не понимаю, какой им резон скрывать все это. Видно, что никто из каликвецев сюда не спускается. Иначе тела бы убрали, решетку на выходе не запирали. Да и скирры говорили, что монахи перестали хоронить здесь своих. Значит, они не приходят сюда, а темная душа не поднимается наверх.
Безразличное пожатие плечами. Пугало серпом корябало на лице ангела ухмылочку - точную копию той, что была у самого одушевленного.
Теперь случившееся в монастыре несколько лет назад порядком меня разозлило. Чертовы клирики - им проще убить человека, который мог что-то рассказать, и взять грех на душу, чем попросить помощи стража. Мне захотелось бросить все и уйти, оставить каликвецев и темную тварь, пусть сами друг с другом разбираются. Но я заставил себя отринуть эмоции.
Я дошел до дальней стены пещеры, сложенной из крупных ледяных кирпичей, которые затем облили водой, тем самым скрепляя их друг с другом. За ними мне почудилось какое-то движение - темная размытая тень за полупрозрачной преградой.
Внезапно в глаза ударил свет.
Я отшатнулся, поднимая руку, закрываясь от ярко-зеленых лучей, а затем швырнул знак.Он прошел через стену, полыхнул пурпуром на другой стороне, заставив свет дрогнуть и погаснуть.
- Проворная гадина, - буркнул я, поставил фонарь на землю и с силой воткнул кинжал между кирпичами.
Лед затрещал, и мне под ноги с мягким звоном упало несколько полупрозрачных, тут же разбившихся пластинок. Стена оказалась гораздо менее прочной, чем я думал, но мне потребовался почти час, чтобы сколоть лед, расшатать полупрозрачные блоки и вытащить шесть самых нижних. Только после этого получился достаточный лаз для того, чтобы я смог туда пролезть. Первым делом я пропихнул рюкзак, затем фонарь, а затем уже пополз сам, улегшись на спину.
Пугало весело помахало мне рукой. Лезть дальше оно не желало.
- Все интереснее и интереснее, - пробормотал я, изучая место, в котором оказался.
Идеально круглый ледяной туннель с гладкими, блестящими голубыми стенами и полом таким скользким, что я не мог встать. Пришлось отцепить от рюкзака висящие на нем «кошки» и прикрепить их к ботинкам, понадежнее затянув кожаные ремни.
Сталь скребла лед, не давая упасть. Мне понадобилось буквально вбивать ноги, чтобы не терять устойчивость. Дорога шла под уклон, и самым быстрым способом было сесть на задницу и скатиться вниз, точно на пологой горке, но я решил не рисковать, не имея при себе ледоруба. Мало ли какая трещина окажется на пути. При таком варианте передвижения я не смогу мгновенно остановиться.
Так что в зал, находящийся от погребального всего лишь в двухстах шагах, я добрался, лишь затратив уйму времени.
Потолок похожей на перевернутую бочку пещеры в центре был укреплен широченной ледовой колонной, по краям которой, точно воротник, росли огромные сосульки. Под самой крупной из них зияла темная дыра, точно распахнутая пасть неведомого чудовища, - очередной ход в неизвестность.
- Вот это встреча, - без всякой радости сказал я четырем мертвецам, лежащим у бугристой шершавой стены.
Прежде чем подойти к ним, я обезопасил себя, положив фигуру - на выход-пасть из пещеры, на тот случай если темная душа, сияющая зеленым светом, надумает появиться.
Этих монахов объединяло то, что каждый из них был прикован за лодыжку стальной цепью, конец которой глубоко вбили в стену. Больше всего умершие походили не на людей, а на ледяные статуи - бледно-голубые, щедро укрытые толстым саваном из инея.
Один из них умер, поджав под себя ноги, свернувшись точно зародыш и вмерзнув лицом в пол. Его седые волосы вокруг выбритой тонзуры были похожи на высушенные солнцем водоросли.
Другой, в порванной мантии, лежал на спине, и его руки застыли в странном положении, словно он пытался оттолкнуть от себя какую-то тяжесть. Я видел таких мертвых в горах и раньше. Они замерзали настолько, что переставали контролировать себя, считали, что им жарко, хотя на самом деле их тела умирали от лютого холода. Они срывали с себя одежду, не желали разводить огонь, начинали бредить и в итоге навечно засыпали, трясясь от чудовищного озноба.
Третий покойник прислонился спиной к ледяной стене. Он сидел ровно и смотрел прямо на меня застывшими, стеклянными глазами из-под накинутого на голову шерстяного капюшона.
Четвертый, самый молодой, пытался снять с себя цепь и умер от потери крови. Красный снег вокруг него, бурые пальцы, которыми он разодрал ногу до кости. На юном лице навечно застыла маска ужаса и боли.
Судя по наростам льда, эти люди погибли здесь в разное время. Тот старик с седыми волосами умер первым. Его тело вмерзло, уже став частью пещеры. Пройдет еще какое-то количество десятилетий, и оно полностью скроется в постепенно растущей стене. А вот мальчишка, пытавшийся освободиться от цепи, попал сюда последним - корочка льда поднялась над растекшейся по полу кровью всего лишь на четверть дюйма.
Я не знал, насколько быстро в пещере нарастает лед, и поэтому не мог сказать, как долго они здесь находятся. Быть может, год, а может, и все восемьсот лет, с самого момента основания монастыря.
С легким шелестом, расставив руки, в пещеру вкатилось Пугало. Изящно, точно конькобежец, вывернуло ногу, тормозя острым каблуком ботинка по льду, отчего во все стороны брызнула бело-голубая крошка.
- Я знал, что ты придешь к самому интересному, - сказал я ему. - Догадываешься, что здесь произошло?
Оно глянуло на мертвецов, провело рукой по горлу. Однозначное мнение.
- Да. На испытание укрепления духа и веры это не слишком похоже. Больше напоминает казнь. И каждый из них мог стать темной душой. Тела не погребены, смерть мучительная - отличный повод для того, чтобы остаться и расплатиться с обидчиками. Ты ведь тоже за что-то мстишь Ордену Праведности, если только тебе дать волю. Кем ты было раньше?
Разумеется, одушевленный не ответил. Плевать он хотел на такие вопросы. Пугало предпочитало хранить инкогнито и отделываться таинственными улыбочками.
Теперь оставалось проверить «зубастый» вход: если душа и была, то пряталась где-то там. Я сделал шаг к нему, но крутившийся по пещере одушевленный положил костлявую лапу мне на плечо.
- В чем дело? - спросил я, ощущая, как от холода онемела кожа на лице и мороз щиплет кончик носа.
Оно поманило меня за собой. Я не подумал осмотреть всю пещеру-бочку, а зря. Потому что упустил из виду пятого мертвеца, скрытого от моих глаз колонной.
Его руки были раскинуты крестом, прижаты к холодной стене, а в ладони, на которых застыла кровь, вбиты широкие гвозди.
Распятый оказался моим ровесником. Крепкий, светловолосый, с открытым лицом, в котором легко угадывалась альбаландская кровь. Монашеская мантия разорвана на груди, в коротко остриженных волосах, бровях, ресницах, усах и бороде холодно и равнодушно мерцали драгоценные кристаллики льда.
Синие глаза, сейчас похожие на два аширита,[7] отражали свет моего фонаря, и дрожащий в них оранжевый огонек, а также тени, скользящие по лицу, делали человека совершенно живым.
На его губах застыла улыбка, словно он был рад встрече со мною.
- Жестокая казнь, - произнес я, когда тишина стала давить мне на уши.
Быть прибитым к ледяной стене и знать, что ты брошен во мраке, в самом сердце Юрденмейда...
- В чем ты провинился? - спросил я у монаха, но его мертвые глаза были безучастны. - Какой ты совершил грех, раз стал темной душой?
Я знал лишь один ответ - почему теперь его перерожденная сущность сводит счеты с обитателями Дорч-ган-Тойна. Месть дает ему силы для существования в этом ледяном мире. Мне надо найти его и упокоить.
Следующий туннель сильно отличался от предыдущего. Неровные, словно вырубленные киркой стены с уступами и сколами, бугристый, украшенный сосульками потолок, пляшущий пол. Порой плечами я задевал сходящиеся стенки коридора. Лед вокруг меня напоминал чешуйки голубоватой соли, выступившей на камнях после того, как море отошло и солнце поднялось в зенит.
«Кошки» царапали пол, гулко звякая, и я сожалел, что не могу идти тише. Где-то там впереди пряталась темная душа казненного монаха.
Под ногами сухо треснуло, точно я наступил на яичную скорлупу.
- Черт! - сказал я прежде, чем пол провалился.
Я не убился, хотя и упал спиной. Рюкзак худо-бедно смягчил удар, а шапка спасла мой затылок, хотя на мгновение в глазах вспыхнуло. Несмотря на боль, соображать я не перестал и проворно откатился в сторону, чтобы не попасть в огонь, вспыхнувший от вылившегося из разбитого фонаря масла.
А затем пламя, всего лишь несколько мгновений назад бывшее таким высоким и яростным, потускнело, опало и угасло, оставив меня в кромешном ледяном мраке...
Свет - это жизнь.
Огонь дарует ее, и оценить всю его прелесть, бесценное счастье владения им можно, лишь оказавшись в бездне, среди холодной пустоты безучастного подземелья.
Я слышал свое дыхание. Тяжелое и частое. И стук сердца - стремительный ритм, грохочущий не хуже боевых барабанов наемной пехоты Ольского королевства.
Хотелось безостановочно чертыхаться. В первую очередь на самого себя.
Трещина! Чертова трещина, сверху прикрытая тонким наросшим ледком. Я провалился в нее, точно волк в яму с кольями, и очутился непонятно где.
Так. Спокойно.
Я не в первый раз оказываюсь один во мраке. Ледяные пещеры ничуть не страшнее медных шахт. Или подземелий маркграфа Валентина. Право, передряга, в которую я угодил по собственной неосмотрительности, не так страшна, как кажется на первый взгляд.
Судя по всему, здесь невысоко, иначе я бы уже не собрал костей. Мне нужен свет.
Рюкзак все еще был при мне. Я снял варежку, пихнул ее в карман, затем сунул в зубы перчатку и, не обращая внимания на холод, развязал стягивающий узел моего вещевого мешка. Запустил пальцы во внутренний карман, вытащив огниво.
Я ощутил движение за спиной, отшатнулся в сторону, резким движением ударив кресалом по кремню. Толстый сноп ярких желто-оранжевых искр на краткий миг разогнал мрак.
Никого.
Чтобы убедиться, что мне почудилось, я еще несколько раз воспользовался огнивом. Вокруг лишь лед и я.
Вернемся к свету.
На одних искрах я далеко не залезу. Теплые вещи исключаются, но в рюкзаке есть рубашка.
Потребовалось два удара огнивом, чтобы вернуться к тому месту, где я оставил свои вещи. Пальцы очень быстро стыли, я начал рыться в рюкзаке и пораженно замер, когда нащупал лежащий под рубашкой предмет.
Свеча! Клянусь всеми ангелами рая, это была свеча!
Тонкая, сладко пахнущая пчелиным воском. Зажечь огонь было делом нескольких секунд. Света от него было немного, но это гораздо лучше, чем ничего. Я заглянул в рюкзак:
- Чертов сукин сын!
Пугало не нашло ничего лучше, чем вытащить часть моих вещей и положить на их место свои трофеи - свечи, украденные им из часовни. Их было больше двух десятков - тонких, длинных, уложенных вплотную, перетянутых какими-то тесемками.
Того, что было в рюкзаке, должно хватить, чтобы я смог выбраться на поверхность. Если, конечно, поспешу. Я сунул несколько свечей в карман, зажег еще одну, чтобы было поярче, изучил стену.
Действительно, невысоко. Можно попытаться залезть.
И только тут я понял, что из моих ножен пропал кинжал...
Я не мог его выронить. Такого не случалось за все годы моего владения этим оружием. И даже если бы он упал, я бы нашел его здесь, на ледяном полу.
Значит, мне не показалось. Кто-то подошел ко мне во мраке и забрал оружие.
- Хочешь поиграть? Ну, давай поиграем, - сказал я, начиная наращивать на правой руке разрушительный знак.
Не знаю, чего он добивается и почему не убил меня сразу. Возможно, темной душе нравится играть в догонялки.
Сейчас я находился в чем-то вроде снежной галереи. Квадратный ход, с двух сторон ограниченный ледовыми сталагмитами, пролегал параллельно верхнему коридору, по которому я пришел. Возможно, где-то дальше они сходятся. Если так, то у меня есть шанс вернуться назад, в пещеру-бочку, и подготовить встречу.
Я шагал в одиночестве через царство ярко-голубого, спрессованного под собственной тяжестью льда, алмазного инея и стылого воздуха, который обжигал мое горло.
Мое время ограничено. Час, максимум два, а потом меня охватит апатия, и я захочу только одного - прижаться щекой к теплому льду и уснуть. Остаться здесь навсегда.
Так что буду пошевеливаться.
Наросты льда у меня на пути принимали самые причудливые и невероятные формы. Рыба, спрут, пахарь и рыцарь на вздыбленном коне. Их было до ужаса много, и порой они стояли так плотно, что приходилось протискиваться между ними.
Здесь царило полное безветрие, поэтому огоньки на двух свечах излучали ровный свет. Через полчаса мне пришлось зажечь новые, так как эти уже почти догорели. Я начал думать, что ошибся, что затерялся в сердце Юрденмейда, но наконец дошел до перекрестка. Два коридора уводили вниз. Я посветил в ближайший, отметив, что уже через пять шагов в нем появляются перпендикулярные расщелины. Другой уходил вверх.
- Кажется, я все-таки смогу вернуться, - пробормотал я, но прошел совсем немного, потому что снова наткнулся на мертвых.
Человек лежал прямо на пути. Я отметил шерстяную мантию и плащ инквизиции. На застывшем пальце тяжелая золотая печатка с символом Риапано. Очень странно... Странно, что клирика оставили здесь. Или монахи так далеко сюда не заходили? Тогда что делал здесь человек Святого Официума?
Голова погибшего была пробита пулей, задней части черепа словно и не бывало - дыра с замерзшим льдом вместо крови и мозга.
Еще пятнадцать шагов. Высоченный бородач в мирской одежде с разрубленной левой ключицей и ребрами зарылся лицом в снег, выронив из ослабевших пальцев шпагу.
Я склонился над телом, заметив висевшую на поясе металлическую бляху, и прочитал знакомые буквы.
- «Lex prioria», - прошептали мои губы, и я поднял глаза на появившуюся в проеме коридора сутулую фигуру. - Законник. Какие дела у законника и инквизитора могли быть под монастырем каликвецев? И знали ли те об этом?
Одушевленный лишь почесал в затылке. А затем увидел, что у меня нет кинжала.
На мгновение Пугало превратилось в соляной столб. Уставилось на меня во все глаза. Это было что-то новенькое для него. Я лишился серьезного аргумента. Той весомой штуки, что когда-то негласно скрепила наш неозвученный договор. Кинжал был тем незримым тормозом, что частенько сдерживал страшилу от необдуманных действий.
Оно краешком пальца задумчиво коснулось рукоятки серпа, и я вспомнил слова Мириам о том, что есть вещи, которые нельзя держать поблизости, так как они опасны, и рассмеялся:
- Если бы у тебя были какие-то планы на мой счет, ты бы их выполнило еще на той мартовской дороге, а не тащило меня у себя на закорках.
Одушевленный вроде как усмехнулся, забыл о серпе, забрал с тела законника его медальон, подкинул в воздух и ловким ударом ноги отправил куда-то во мрак. А затем начал пилить серпом шею покойника. Он был неравнодушен к представителям Ордена Праведности. И живым и мертвым.
Я ослабил знак, который держал наготове, покачал головой. Право, мне сейчас не до чудачеств Пугала.
На льду осталась дорожка из капель, я пошел по ним, нисколько не сомневаясь, что найду еще кого-нибудь.
Так и случилось.
Мужчина сидел привалившись к стене, рядом с ним валялся разряженный пистолет, рука до сих пор сжимала широкий меч. Как раз такой, чтобы одним ударом перерубить ключицу и ребра.
На человеке живого места не было от ран, теплая куртка пробита и потемнела от застывшей крови.
Я не поверил своим глазам, поэтому поднес свечу прямо к его лицу. Широко расставленные карие глаза, нос с едва заметной горбинкой, небольшие черные усы и крепкий подбородок.
Я повстречался с призраком из прошлого.
Моим лучшим другом.
Гансом.
- Невозможно, - прошептал я. - Этого просто не может быть.
Пугало, по счастью без отрезанной головы, остановилось рядом.
- Это Ганс, - сказал я ему. - И если он здесь, то тогда кого я похоронил у той деревни? К кому попал его кинжал?!
Я опустился перед ним на колени, проверил одежду, но клинка не нашел. Его левая рука была крепко сжата в кулак. Я заметил блеск камня.
Бусы?
«Не ври себе. Ты знаешь, что это такое», - шепнул мне внутренний голос.
Я знал. Не бусы. Браслет из дымчатого раух-топаза. Когда я попытался его забрать, промерзшая нитка лопнула, точно льдинка, и камешки просыпались на пол. Я осторожно собрал все, что смог найти. Свечи почти догорели, я зажег следующие, думая о той, кому браслет принадлежал долгие годы. Ганс держал его в кулаке, когда умирал.
Еще одна загадка. Как он попал к нему? Когда я выберусь отсюда и встречу ее, обязательно спрошу об этом.
Жаль, что рядом не было Проповедника. Я прочитал молитву, но не так складно, как мог бы это сделать он.
- Прощай, Ганс, - сказал я.
Я вновь стоял в пещере с казненными монахами и мрачно рисовал фигуры на стенах.
- Тебе лучше уйти, - предложил я Пугалу. - Может задеть. Встретимся наверху.
Оно пожало плечами и убралось, на прощанье махнув мне рукой. Два знака я положил на шляпки гвоздей в ладонях распятого и принялся ждать, встав так, чтобы видеть большую часть пещеры и оба выхода.
Такие, как эта темная душа, далеко не уходят от своего тела, иначе бы она хозяйничала уже не только в катакомбах, но и по всему монастырю. Месть - хорошая причина, чтобы зародиться, но имеет свои ограничения. Такое приглашение, как мое, душа не сможет проигнорировать.
И она пришла.
Только что ее не было, и вот она почти вплотную ко мне - материализовавшийся из воздуха человеческий силуэт.
Я ударил знаком, действуя инстинктом, а не разумом, но не попал. Она, точно ветер, отшатнулась в сторону, и по ледяной пещере загуляло эхо взрыва, а свечи погасли.
- Советую быть осторожнее, страж. - Голос звучал прямо у меня в голове. - Лед может не выдержать твоего дара. Тогда ты будешь похоронен здесь, вместе со мной.