Глава 14
— Я записала ее на аборт завтра.
Мамино спокойное, почти ледяное заявление режет кухню хуже, чем ее вилка по тарелке. Она скребет ею так, будто специально хочет меня свести с ума — металлический противный звук проходит по нервам, словно током. Я смотрю на нее через дымок от горячей картошки, а она будто даже не замечает, что только что сказала что-то... ну, мать его, не рядовое.
Скрежет раздирает уши, но ей, кажется, все равно — она всегда так делает, когда злится. Или когда делает вид, что не злится.
— Завтра ей нужно с кем-то пойти, — сухо бросает она, будто говорит о какой-то очередной доставке с «Вайлдберриз». — Я не смогу. У меня разгруженный день.
Разгруженный день.
Да она уже неделю делает вид, что Влады не существует.
— Я пойду, — слова сами вылетают, разрывая тишину. Голос свой слышу как будто издалека — ровный, спокойный, чужой. — Думаю, ей будет спокойнее, если я пойду с ней.
Отец, который полвечера сидел, уставившись в тарелку, будто там ответы на все мировые вопросы, наконец поднимает взгляд:
— Я тоже так думаю. Но скажи ей сам. Чтобы потом мне истерику не устраивала.
Мама кивает, будто речь идет о том, кто завтра купит хлеб.
— И скажи ей, чтобы она привела себя в порядок. Она не маленькая. Знает, что делать.
Я медленно жую, глотаю, слышу, как внутри все сжимается. Они говорят о моей сестре как о... не знаю... о чем-то сломанном, что надо починить и спрятать. Но я молчу. Я всегда молчу за столом — так проще не сорваться.
Они обсуждают мои экзамены, будущее, мой выпускной. Мама шутит про «бедного Ромочку», которого «или волки сожрут, или в Дубай в секс-рабство увезут». Отец смеется. У меня внутри что-то стонет. Какая-то часть меня хочет встать и швырнуть тарелку в стену, но я вместо этого доедаю картошку.
Запиваю холодной водой, ставлю стакан так тихо, что даже самому странно. Встаю.
Поднимаюсь наверх.
Коридор темный, лампа мерцает. Перед дверью Влады у меня горло сжимается. Я стучу.
— Влада, это я.
Слышу ее шаги. Легкие, уставшие. Она останавливается прямо за дверью. Я чувствую ее дыхание через тонкое дерево, хотя это, конечно, невозможно. Я прислоняюсь спиной к двери, она делает то же — чувствую холод через футболку, будто он лезет под кожу.
— Зачем ты пришел? — голос тихий, как будто она давно не говорила ни с кем.
— Хотел сказать, что мама записала тебя на аборт на завтра. И я пойду с тобой... если ты не против.
Пауза. Длинная. Такая длинная, что я успеваю пожалеть, что вообще пришел.
Щелкает замок.
Дверь медленно двигается.
Она стоит передо мной — взъерошенная, в пижаме, волосы спутанные, лицо бледное. Она выглядит... маленькой.
— Почему мама не сможет? — она даже не пытается скрыть обиду. — Ах да. Ей же лучше появляться без «дочери, которая ее опозорила», да?
Она отворачивается, идет к подоконнику, обхватывает себя руками. Я подхожу ближе и осторожно касаюсь ее плеча — кончиками пальцев. Она дергается так резко, будто я ее ножом задел.
— Все будет хорошо, — говорю тихо, пытаясь держать голос ровным.
Она резко поворачивается. Глаза блестят — не совсем слезы, но что-то перед ними.
— Ты всегда говоришь, что все будет хорошо, но ни хрена никогда не хорошо! — голос дрожит, но не от злости — от боли. — Просто уйди, Ром. Выйди из моей комнаты.
Она толкает меня ладонями в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы я понял: граница закрыта.
Я поднимаю руки.
— Ладно, ладно. Как скажешь. Но мама просила сказать, чтобы ты привела себя в порядок.
Она вздыхает так, будто эти слова ее физически ранили. Я отворачиваюсь и ухожу.
В своей комнате я падаю на кровать как подкошенный, хватаю телефон и набираю Игната.
Он берет на втором гудке, сразу орет:
— Алло, блять?! — орет он так, что в ухе свистит.
— С хуя ли ты орешь на меня? — рычу я, переворачиваясь на живот.
Пауза. Голос меняется.
— А... Рооомочка? Это ты? — тут же расплывается в сладком тоне. — Чего надо? Я занят.
— Чем ты занят?
И тут слышу женский голос:
— С кем ты разговариваешь?...
Я переворачиваюсь обратно на спину, уставившись в потолок.
Че нахуй?
— С кем ты там? — спрашиваю, хмурясь.
Игнат говорит так, будто две недели не спал:
— Я? — он делает вид, что не понимает, хотя он бухой настолько, что даже голосом шатается. — С девушкой.
— Какой еще девушкой?!
Слышу его, как будто он смотрит на нее:
— Как тебя зовут?
— Настя... — сонно отвечает она.
— Вот. С Настей. — говорит он гордо, будто нашел ее в коробке от хлопьев.
— С какой, нахуй, Настей?! — я подскакиваю на кровати, как ужаленный.
— Да с Настей, Ром, господи!
Я прикладываю ладонь ко лбу. Я даже не знаю ни одной Насти в его окружении.
— Как она у тебя оказалась?
— Она говорит, что не знает... и я тоже не знаю, — пробормотал он.
— Чудесно.
Тяну медленно, будто растягиваю нерв ему и себе.
— Понятно, как ты день рождения провел.
— Ром... — он зевает так громко, будто проглотил полкомнаты. — Че хотел-то?
— К тебе хотел заехать.
— Если ты пить — лучше пешком. Я тебе такое расскажу...
— Жду, не дождусь, — фыркаю и сбрасываю звонок.
Телефон падает на грудь, я закрываю глаза.
***
— И ты понимаешь?... — икнул Игнат, уже почти сползая с дивана на пол. — Он так набухался, что я пару раз реально подумал: еще немного, и он полезет ко мне обниматься или, не дай бог, целоваться.
Я делаю глоток пива — уже вообще не помню, какое по счету. Язык еле ворочается, мысли плавают как дохлые рыбы. Голова тяжелая, но приятная.
— Я бы ему потом все губы разбил... и зубы выбил... — бормочу я, едва шевеля губами.
У меня такое ощущение, будто я разговариваю через туман. Но злость куда-то в глубине все равно тлеет.
Игнат резко поднимает палец — правда, его качает так, будто палец тоже пьян:
— Если бы он тебя поцеловал! — громко и очень убежденно тычет в меня. — Я бы его потом убил! Ты понял?! ТОЛЬКО Я могу тебя целовать!
Он настолько серьезен, что я начинаю ржать. До слез. До боли в животе.
Игнат, довольный собой как кот, падает рядом со мной на пол, чуть не въебавшись лбом в ножку кровати.
— Ну такого у нас еще не было, — выдыхаю я, чувствуя, как комната медленно вращается.
Он вытягивает руку к горлышку бутылки, цепляет ее пальцами и делает глоток.
Потом криво ухмыляется:
— Просто ты не помнишь, — хмыкает он.
Я поворачиваюсь к нему, глядя в глаза.
— В смысле, не помню? Че я не помню?
Он игнорирует, делает еще один глоток, почти проливая на себя.
— Ладно, — вздыхаю. — Че там вчера случилось между Аделиной и Тимуром?
Сажусь на кровать, упираюсь руками в матрас, чтобы не упасть.
Игнат откидывает голову назад, выдыхает, потом встает... ну, пытается встать. Сначала поднимается, потом шатается, потом почти снова падает, но ловит баланс, держась за дверной косяк.
— Вчера... — начинает он торжественно, будто читает речь на вручении премии. — Я такого про тебя НАСЛУШАЛСЯ...
Он разворачивается ко мне:
— Рома... я думал, у меня уши завянут, и кровь из них пойдет до смерти.
— Чего наслушался? — спрашиваю, выпрямив спину, вся сонливость как рукой снята.
Игнат щурится:
— Тимур и его дружки... — он делает паузу, покачнувшись, — ...пиздели про тебя такое дерьмо, что я чуть не задохнулся от злости.
— Что именно? — в голосе металл.
— Что ты «выебываешься». Что ты типа «никто». — Игнат передразнивает мерзким голосом. — Они ржали! Как шакалы!
Меня пронзает. Как током.
— И? — спрашиваю тише.
— И я дал Тимуру в ебасос! — гордо заявляет Игнат, хлопая себя в грудь. — Потому что, слышишь, Ромочка?...
Он наклоняется ко мне и тыкает пальцем в лоб:
— Обижать тебя могу только я. Я. Понял?
Я не выдерживаю — начинаю смеяться. Не от шутки. От того, что это одновременно идиотски и чертовски трогательно.
— Это очень мило, — фыркаю, изображая, будто вытираю слезы.
— И потом... — продолжает Игнат, уже размахивая руками. — Этот дебил Тимур... подошел к Злате!
— К Злате? — поднимаю бровь.
— Да! — Игнат машет руками. — Он был такой бухой, что перепутал ее с Аделиной! Стоял, держался за стенку, лепетал: «Адечка, я так тебя хочу...»
Он корчит рожу Тимура настолько точно, что я опять начинаю ржать.
— Охренеть... — выдыхаю.
— И Аделина это увидела, — драматично понижает голос Игнат. — Ром... она ТАКУЮ истерику закатила, что я думал, она сейчас Тимуру голову отгрызет. На Злату заорала... на Тимура... на всех! Я думал, она его убьет.
Я приподнимаю уголок губ:
— Я бы на это посмотрел.
Игнат довольно усмехается:
— Думаю, завтра в школе будет весело.
— Даже не сомневаюсь, — бурчу я, откидываясь назад и закрывая глаза.
***
— Ромыч, — влетает в класс Игнат, будто его ветром занесло, — ты должен на это посмотреть.
Он стоит в дверях, хватая воздух, как будто бежал от самого дьявола, и у него такие глаза, что я мгновенно понимаю — либо кто-то умер, либо кто-то наконец-то получил по заслугам. Второе звучит приятнее.
— Что случилось? — я резко поднимаюсь со стула так, что тот отъезжает назад.
Игнат кивает в сторону выхода, уже разворачиваясь, а я на автомате засовываю свои тетрадки в портфель. Кладу поверх них телефон, закрываю молнию... и даже не успеваю перекинуть портфель нормально — только на одно плечо. И все, я лечу за ним.
Коридор орет. Я серьезно — он орет. Крики разносятся так, будто в школе бесплатную раздачу мозгов объявили, и все пытаются успеть первыми.
И вот уже на середине лестницы слышно:
— КАКОЙ ТИМУР ЧМОШНИК!!! — ревнет кто-то сверху, и этот вопль эхом скачет по стенам аж до третьего этажа.
И становится ясно — что-то серьезное.
Я бегу вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, зацепляясь рукой за перила. Игнат впереди выполняет роль хренового навигатора: «Туда! Быстрее! Давай!»
Когда мы вываливаемся на первый этаж, толпа настолько плотная, что мне приходится плечом раздвигать людей. Да там, кажется, уже весь этаж стоит.
В центре этой ярмарки идиотов — Аделина и Тимур.
Стоят напротив, шаг вперед, шаг назад, как два бойца перед гонгом. Только вместо тишины — ор выше школьного звонка.
У блондинки челюсть сведена, глаза сверкают, как у зверя, которого прижали к углу.
— Аделин, успокойся! — Тимур тянется к ее руке, но она резко отбрасывает его ладонь, будто он грязью к ней полез.
— Не трогай меня! — рявкает она. Не кричит — рвет воздух голосом так, что у меня мурашки по спине бегут.
Толпа притихает на секунду, но только на секунду. Потом начинается шепот, пересуды, хихиканье, как это бывает, когда вокруг куча стада, которое вечно хочет шоу.
Аделина вдруг резко разворачивается к толпе — и взгляд ее цепляется за Злату. Та стоит между какими-то девицами из параллели, опершись на стену, будто она тут местный зритель VIP-сектора.
— А ты, Златочка?... — произносит Аделина так сладко, что зубы сводит. — Сестричка... моя дорогая?
Злата вскидывает подбородок, ухмылка такая самодовольная, что хочется ей чем-нибудь по лбу щелкнуть.
— Не понимаю, о чем ты, — отвечает она, хотя в голосе слышно: все она понимает. И кайфует.
Я вижу, как Аделина щелкает зубами, как будто держит себя на последней нитке. Потом наклоняется ближе — настолько, что их дыхания смешиваются. Злата чуть откидывается назад, и я уже знаю: сейчас случится то, от чего потом будет орать полшколы.
— Наша милая шлюшка опять за свое взялась? — шипит Аделина, как кошка перед прыжком.
— Нихуя... — бормочет Игнат у меня за плечом. — Сейчас пиздиться будут.
Я уже хотел сказать «да брось ты», но не успеваю.
Злата со всей силы дает Аделине пощечину. ТАКУЮ, что звук разносится по коридору как выстрел.
Я, натурально, рот открываю.
— Сейчас мой член влетит, — комментирует Игнат и закрывает мне рот ладонью. — Ты смотри аккуратней.
Аделина медленно откидывает волосы назад, облизывает зубы — и на ее лице появляется такая улыбка... Такая, которую я видел у нее всего пару раз. Улыбка «ты труп».
Следующая секунда — и Злата уже летит назад, в стену. Глухой удар, краска оставляет белый след на ее черной рубашке. Она стукается спиной и затылком, приседает от боли.
Аделина идет на нее, плавно, как кошка перед прыжком. Люди расступаются сами.
Она нависает перед ней на полусогнутых ногах, будто готова вцепиться зубами.
Злата шипит что-то ей в лицо — я не слышу слов, но по тому, как у Аделины рябит в зрачках, понимаю:
Это было что-то ОЧЕНЬ обидное.
— Это я шлюха?! — орет Аделина. И лупит Злату пощечину так резко, что я даже моргаю от неожиданности. — Ах ты шалава! Я их только утром выпрямила! — визжит Аделина, когда Злата хватает ее за волосы и тянет.
Начинается хаос.
Злата сбрасывает Аделину с себя. Аделина падает на колени, колготки рвутся в клочья. Кожа на коленях — в кровь, но ей плевать.
Игнат практически мурлычет:
— Всегда любил смотреть, как пиздятся девки...
Злата, визжа, прыгает на Аделину. Бьет ее кулаками по лицу — удары быстрые, злые. Аделина мотает головой, но хватает воздух как разъяренный зверь. Тимур куда-то лезет, орет: «Хватит! Девочки, хватит!»
А вот Аделина, видимо, только этого и ждала — выскальзывает из рук Тимура и просто с разворота заезжает тому кулаком по скуле.
— АДЕЛИНА, КРАСАВА! — орет Игнат, сложив ладони рупором, пока я отпихиваю его локтем, чтобы не выглядел полным долбоебом. Которым он и так является.
Парни наконец хватают Аделину за плечи, уводят, пока она выгибается, пытаясь пнуть Злату. Злата сидит на полу, вытирая нос — кровь размазывается по рубашке, но ей плевать. Она рычит:
— Ты за это ответишь, сука...
И Аделина, поняв, что не дотянется до нее даже ногами, резко выдергивается из рук парней и вырывает свой рюкзак из рук какого-то парня и уходит прочь, на лестницу, вверх.
Звонок спасает школу от апокалипсиса.
Толпа рассасывается.
Игнат болтает по дороге в класс без остановки. О том, как Аделина «красиво отпиздила Злату», и какой я «неудачник, потому что она не со мной».
Я закатываю глаза.
У класса говорю:
— Я сейчас приду.
— Ты куда? — Игнат прищуривается подозрительно.
— Руки помыть.
— Че, сперму не смыл, когда дрочил на меня? — ухмыляется.
Я показываю ему средний палец и ухожу.
Захожу в туалет. Вода ледяная, пальцы чуть сводит.
Смотрю в зеркало — и да, я выгляжу чертовски хорошо.
Игнат был бы прав: засыпал бы комплиментами, как всегда.
Поправляю волосы.
Выдыхаю.
Выходя, вижу ее.
Блять. Конечно.
Аделину.
Она сидит на ступеньках, закрыв лицо руками. Плачет тихо, дрожит плечами. Волосы спутанные, колени разбиты, макияж размазан.
— Аделин... — вырывается само.
Имя звучит совсем не так, как обычное «Адди».
Она не поднимает голову, только всхлипывает, будто я ее оскорбил одним своим дыханием.
— Чего ты хочешь?! — ее голос трескается, как стекло под каблуком.
Я упираюсь плечом в стену, рядом с лестницей, чтобы не подойти слишком близко.
Она сидит боком ко мне, но я вижу, как она дрожит.
— Просто хотел сказать, чтобы ты не грустила из-за Тимура. Когда люди влюблены, у них часто такое происходит...
И сразу понимаю, что ляпнул херню.
Она смотрит на меня бешеным взглядом.
— Да что ты знаешь о любви? — шипит, будто готова впиться зубами в мое горло.
Словно когтями по горлу.
Я сжимаю зубы, отвожу взгляд, будто пытаюсь сдержать что-то, что вырвалось бы наружу слишком громко.
Поводил взгляд в сторону — и краем глаза замечаю:
Тимур выходит из-за угла. Смотрит на нас.
Я снова смотрю на Аделину.
Смотрю долго, слишком открыто.
Боль стоит в горле, как ком.
— Много чего, — холодно отвечаю.
И, оттолкнувшись от стены, поднимаюсь по лестнице, ощущая ее взгляд между лопаток.
Как будто она хотела что-то крикнуть мне вслед.
Но не крикнула.
***
— Тебе страшно?
Я спрашиваю это тихо, почти шепотом, прижимая губы к темным волосам Влады.
Она дрожит. Не сильно — но я чувствую.
Она обнимает себя руками, будто пытается удержать собственное тело от развала. Я глажу ее по спине медленно — так, как делал это, когда она была мелкая и падала с качели.
— Конечно страшно, — говорит она едва слышно. — Никогда бы не подумала, что... что со мной такое вообще может случиться.
В ее голосе есть что-то ломкое. Как будто она кусочек стекла, к которому прикоснись — и он треснет.
Я хмыкаю и выдыхаю так тяжело, будто тоже держусь из последних сил.
— Не волнуйся, — я кладу подбородок ей на макушку, и просто смотрю в белую стену напротив, в эту дурацкую идеально ровную поверхность, где нет ни одной трещины. А во мне — их тысяча.
Дверь резко открывается, и коридор заполняет голос медсестры:
— Пятифанова!
Я поднимаюсь, Влада — за мной, будто привязана тонкой ниточкой к моему движению.
— Иди, все будет хорошо, — я глажу ее по щеке. Там горячо от слез. Влада моргает, пытаясь удержать все внутри, и этот момент бьет в грудь так, что перехватывает дыхание.
Она идет к медсестре, и та бережно уводит ее в кабинет.
А я остаюсь в коридоре, прислоняюсь затылком к стене, закрываю глаза и тяжело выдыхаю.
Моя бедненькая Влада.
Вот хрен бы подумал, что я вообще так скажу. Но она сейчас такая маленькая, что душу выворачивает.
Я сижу, наклонив голову, пальцы переплетены, локти на коленях. Внутри — бардак. Мысли прыгают, как бешеные блохи: «как ее защитить», «почему так вышло», «что делать дальше». А время тянется, как жвачка на солнце.
Люди входят в другие кабинеты, выходят, смеются, ругаются... жизнь идет, а моей Влады все нет.
Дверь наконец открывается.
И сердце у меня, кажется, реально останавливается.
Влада выходит, обнимая себя руками. Глаза опухшие, по щекам размазанная тушь, губы прикушены. Она выглядит так, будто мир сегодня был к ней беспощаден.
Она смотрит прямо на меня. И в этот момент я влетаю к ней, обнимая, но аккуратно, легко, чтобы не задеть. Она вжимается в меня, будто утонула бы без этих рук.
Медсестра держится за дверь, наблюдая.
— Ей нужно отдохнуть, — говорит женщина устало, будто сегодня таких, как мы, у нее было десяток.
Я отпускаю Владу. Она делает шаг назад, ближе к медсестре, но не отпускает мой взгляд — словно боится, что исчезну.
— Мне нужно отдохнуть где-то час... два. Ты будешь ждать меня?
— Конечно, — киваю. И в голове ни тени сомнений — может, весь день просижу, мне плевать.
Медсестра жестом приглашает идти за ней.
— Вы можете подождать ее в палате, — говорит она, и мы следуем.
Влада спит — тихо, глубоко, как ребенок, которого наконец перестали трогать. Я сижу рядом в кресле, локоть на колене, подбородок на руке, и просто смотрю на нее.
Мама звонила уже раз пять.
Психует, конечно.
Я отвечал коротко, без лишних эмоций: «с ней все нормально». Хотя сам вообще ни хрена не чувствую себя нормально.
Она спит так сладко, что меня самого начинает клонить. Голова падает на бортик кресла, глаза прикрываются.
Сон накрывает резко.
И тут — легкое трепетание по плечу.
Я резко моргаю, сонно распахивая глаза.
Передо мной стоит молоденькая медсестра.
Красивая, с белокурыми объемными волосами, которые ее шапочка даже не пытается удержать, и яркими голубыми глазами.
— Вы наконец-то очнулись, — улыбается она, убирая руку. — Ваша сестра сейчас вернется. Будете воды? — спрашивает она, подходя к кулеру с водой.
— Да, — хрипловато отвечаю. Горло сухое будто песком набили.
Она нажимает на помпу, набирает воду в пластиковый стакан. Подходит, протягивает. Я хватаю его обеими руками — будто это самое ценное в мире — и пью, закрыв глаза. Вода ледяная, живет в груди несколько секунд.
— А где моя сестра? — спрашиваю, протягивая пустой стакан.
Она бросает его в мусор возле стола.
— Ей меряют давление, — отвечает спокойно. И смотрит на меня внимательно — чуть слишком внимательно.
Ну да. Белокурые волосы. Голубые глаза.
Черт.
Опять блондинки.
Мне даже вздохнуть хочется уставленно.
Дверь открывается.
Входит Влада — аккуратно закрывает за собой, переводит взгляд с медсестры на меня. Улыбка слабая, но настоящая.
— Тебе уже лучше? — я встаю.
— Да... но слегка живот побаливает, — она виновато прикрывает его ладонями, улыбаясь шире.
Я смотрю на медсестру.
— Это пройдет, — уверенно отвечает та.
— Я могу идти домой? Медсестра, которая мерила мне давление, сказала, что могу.
— Конечно.
Влада берет куртку, надевает ее, поправляет капюшон, обвязывает серый теплый шарф вокруг шеи.
Я жду у двери, наблюдая, как медсестра аккуратно убирается на столе.
Влада подходит — я открываю дверь.
— Всего доброго, — говорю ей и выходим.
Я обнимаю Владу за плечо, не сбавляя шага. Пальцы сами начинают растирать ее плечо — успокоить, согреть.
— Ну что? Куда едем? На батуты? Попрыгаем, как в детстве? — улыбаюсь, пытаясь ее развеселить.
Влада фыркает, откидывая волосы назад.
— Мы уже не маленькие, Ром, — смеется она. — Это детские игры.
***
— Сука! С меня сейчас штаны слетят! — орет Игнат так, что в соседнем секторе батутов точно уши заложило.
Он прыгает напротив меня, но не так, как нормальные люди. Он, блин, подпрыгивает как будто пружины в жопу вставили — выше меня в два раза, ноги болтаются, руки как у стеклянной куклы.
— Меня сейчас вырвет! — выдает он, делая очередной нелепо-высокий скачок.
Я начинаю ржать. Не просто смеяться — я реально рыдаю от смеха, согнувшись пополам. Батут ходит ходуном, я чуть не падаю, сам еле дышу.
Игнат, конечно, не выдерживает и шмякается на задницу. Глухой удар, хруст воздуха, и он растопыряется как дохлая морская звезда на берегу.
— Господь, за что ты так со мной? — стонет он, раскинув ноги и руки в стороны, будто молится о пощаде.
Я уже плачу от смеха.
И тут, будто какой-то демон батутного ада, к нам несется Сева.
— Ебать! — вопит он, подпрыгивая с одного батута на другой, будто он в стиральной машине, а не в зале. — Я какую-то мелкую в этих мягких кубиках задавил!
Он останавливается возле нас, дышит так, будто пробежал марафон. Глаза бешеные, волосы торчат.
— А где Денис? — хрипит снизу Игнат.
Сева опускает на него взгляд, ухмыляется.
— За ним та тетка побежала... ну мать той мелкой. — он прикладывает руку к груди, пытаясь отдышаться. — А ты че такой зеленый?
Игнат цедит:
— Походу тот бургер был просрочен...
И говорит он так, будто умирает. Я реально надеюсь, что он не блеванет мне на кроссы и что его серое худи не станет серо-кислотно-медицинским.
И тут...
— МАМААААА!
Разворачиваюсь — девочка лет шести несется на нас с криком боевого орка.
— Это он! Это он! — пищит она, размахивая руками, и уже ускоряется.
— Еще один! — за ней бежит ее мать, злая, как будто ей только что наступили на ногу каблуком в метро. Глаза горят, волосы назад, движение — как у хищника.
— Да твою ж мать... — шипит Сева и резко срывается в бег, будто ему выдали команду «выживание». Он несется от них так, что у меня батут под ногами ходит.
Девочка подбегает, ставит ноги прямо на живот Игната и отталкивается, будто он трамплин. Игнат складывается пополам, кашляет, хватается за живот.
— Сука... — хрипит он. — Рома! Не ржи, блять, а помоги подняться!
Я уже реально не могу — слезы текут, воздух вырывается рывками. Но да, ладно, я хватаю его за руки, поднимаю.
Он как дохлый тюлень, которого волной выбросило на батутную сетку. Я усаживаю его туда — бледный, злой, истерзанный жизнью.
— Воду будешь? — спрашиваю.
— Не хочу... — выдыхает он. — Сейчас... отдышусь... и полегчает.
Я хлопаю его по плечу, оглядываюсь по сторонам.
Севы и Дениса нет.
Наверное, та мамаша их сейчас там припечатывает моральными пощечинами.
Я стою, глядя на Игната. Он сидит, положив голову назад, дышит, как будто выжил в авиакатастрофе. Я машу руками возле его лица, создавая ему ветерок.
— Тебе уже лучше? — приседаю перед ним.
Он тяжело кивает, поднимается.
— Позвони Денису. Узнай, где они. — бурчит он.
Я достаю телефон, набираю.
— Вы где?
— Я прячусь за каким-то автоматом, — шепчет Денис. — А Севу тут эта мамка пиздит и отчитывает. О... отстала. Мы сейчас придем. Вы на батутах?
— Да. Игната немножко помотало.
— Сейчас будем. — и бросает.
Я гашу экран и смотрю на Игната.
Голос Севы раздается рядом:
— А че с ним?
Я поворачиваюсь — и у него на щеке красуется офигенный синяк, будто ему дал в морду кто-то с гантелей.
Я начинаю смеяться снова.
Игнат смотрит и ухмыляется:
— Еба, а тебя кто подбил?
— Да тетка та, пизданутая. А тебя? — отвечает Сева, трогая синяк.
— Мелкая ее пизданутая, — перефразирует Игнат и отворачивает голову.
Сева кивает куда-то за мое плечо:
— Вот Денис идет.
Мы поворачиваемся.
Денис идет к нам неспешно, будто вообще не в этой вселенной находился. Никаких синяков, никаких следов погони. Спокойный как удав.
— Ну его нормально так помотало, — фыркает он, кивая на Игната. — Ну что? Идем домой?
— Было бы неплохо, — корчит лицо Игнат. — А теперь поднимите меня! — орет, вытягивая руки вперед, как кот, которого вытаскивают из ванной.
Мы с пацанами поднимаем этого страдальца. Он встает, шатает его, будто ветер качает.