Глава 25.
Я медленно просыпаюсь, и отвратительные воспоминания о произошедшем вчера накатывают на меня тошнотворными волнами.
Переворачиваюсь на живот и стараюсь заглушить стон в подушке.
– Марта? – кто-то осторожно трогает меня за плечо.
Я резко дергаюсь и чуть не падаю с кровати, но меня успевают схватить за руку и притянуть обратно.
– Марта, это всего лишь я, Анна. Успокойся, пожалуйста.
Сухостой сидит рядом со мной на краешке кровати и обеспокоено смотрит на меня. Она помогает мне сесть.
– Как ты? – спрашивает она, когда я сажусь и начинаю удивленно озираться.
Я лишь киваю, пока не желая говорить.
Кажется, я в спальне фон Дервиза. Никогда здесь раньше не была. Спальня мало походит на мужскую – здесь все в бежево-молочных тонах и обстановка очень напоминает на наш родовой замок. То есть его родовой замок.
– Как твое горло? – вновь интересуется Анна, нахмурившись и осматривая меня.
Я открываю рот, чтобы сказать, что все нормально, но от туда не доносится ни звука.
В панике я хватаю себя за шею и вновь пытаюсь произнести хоть слово. Тишина. Ничего не получается. Мое горло отказывается воспроизвести хоть один малюсенький звук.
Заметив мою панику, девушка кладет руку на плечо и успокаивающе поглаживает:
– Марта, не волнуйся, врач предупреждала, что такое возможно, – она несколько мгновений колеблется, прежде чем продолжить: – Ты вчера очень много кричала. Так еще травмы… Ты можешь говорить шепотом, но только немного. Голос восстановится, не волнуйся.
– Мне нужно в ванную, – шепчу я, но Анна меня слышит.
– Конечно, я провожу тебя, – тут же кивает она.
Я хочу сказать, что дойду сама, но когда встаю, меня ведет в сторону.
– Облокотись, – говорит эта «незнакомка», подставляя мне плечо.
Когда мы выходим из спальни, с дивана подскакивают сонные и помятые Амина с Алексом. Я первый раз вижу Амину не безупречной – на ней короткие пижамные шорты и майка, волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни капли косметики. Когда она смотрит на меня, я замечаю, что ее глаза подозрительно начинают краснеть. Она резко отворачивается в сторону и смотрит в окно, за которым, кажется, уже полдень.
– Марта, выглядишь плохо, – замечает Алекс, и я перевожу взгляд на него.
Он в принципе выглядит тоже не очень: помятая майка, хлопковые штаны, сонный вид. В руках он держит стекляшку и беспрестанно кому-то набирает. Заметив мой взгляд, он объясняет:
– Хочу дозвониться до Дера, но его планшет постоянно выключен. А его мать не отвечает.
Я лишь качаю головой. Наверное, ребята не знают, что мы прекратили весь этот фарс с парень-девушка. Да и смысл в нем уже? Фон Дервиз все равно не смог уберечь меня от этого урода.
Я продолжаю путь к ванной и не позволяю пройти со мной Сухостою. Та просит хотя бы не закрываться. Два раза «ха».
Когда я доползаю до зеркала и смотрю в него на себя, мне становится по-настоящему плохо. Про ужасно всклоченные волосы, немного порванную лямку майки и синяки на запястьях рук я уже молчу. Но вот лицо и шея…
Если руки можно было бы скрыть под манжетами блузки, то синяк на скуле, лопнувшие капилляры на лице и в глазах, и огромный порез на щеке – спрятать было нельзя. А про шею я вообще молчу. Хотя, если одеть водолазку, можно было бы скрыть и эти отвратительные отметины. Жаль, ее у меня нет.
Теперь понятно, почему даже мои враги пропитались чувством жалости.
Я держусь о край раковины и пытаюсь дышать. Закрываю глаза, чтобы не видеть больше свое отражение. Не думаю, что смогу справиться со своим состоянием, если постоянно буду смотреть, что со мной сделал этот гад.
В какую-то секунду, когда мне кажется, что я сейчас могу упасть в обморок – так мне противен собственный вид – я готова позвать Анну и попросить помочь принять мне душ. Сильнее, чем лечь на пол, свернуться там калачиком и заскулить, мне хочется только смыть с себя следы этого урода.
Я принимаю долгий душ, воспользовавшись, первый раз душевой кабинкой Красавчика. О том, где он, и почему игнорирует звонки от своего друга, я стараюсь не думать. Вряд ли он пропитается такой же жалостью ко мне, как его друзья. Я наговорила ему много чего, прежде чем он уехал. Наверное, он еще и обрадуется, что меня кто-то проучил. Может быть, он даже позлорадствует – мол, я же тебе не говорил, не связываться с тем парнем.
После того, как я выключаю воду и заворачиваюсь в полотенце, кто-то осторожно стучит ко мне в дверь:
– Марта, я принесла тебе одежду. Можно я войду?
Блин, и как я сама не догадалась.
Я открываю дверь, и в комнату прошмыгивает Амина. Я с благодарностью принимаю у нее свое нижнее белье, джинсы и какую-то незнакомую мне кофту.
– Она с высоким горлом, – немного смущенно объясняет мне девушка.
– Спасибо, – приложив усилия, сиплю я.
Нижняя губа Амины дрожит, а затем внезапно я оказываюсь стиснутой в ее крепких объятиях. Я настолько сильно теряюсь, что не успеваю никак отреагировать на это.
– Мне так жаль, – сдавлено шепчет она, а в следующее мгновение уже выбегает из ванной.
Когда я выхожу в гостиную, то там помимо ребят меня дожидаются директор, вчерашняя медсестра, которая вроде как врач, а не медсестра, моя воспитательница. Они пытаются заговорить со мной о случившемся, но врач их быстро пресекает, уводя меня в спальню, чтобы осмотреть.
Когда я оказываюсь с ней наедине, я стараюсь убедить ее, что моя девичья честь не пострадала и в этом плане можно меня не осматривать. Она мне верит. Или делает вид, что верит.
Осмотрев мое лицо и шею, врач удовлетворенно что-то записывает в свою стекляшку, и мы вновь выходим в гостиную.
Директор с женщиной-врачом обмениваются взглядами, после чего он заговаривает:
– Марта, как ты?
Я показываю большим пальцем вверх, так как не хочется, чтобы он слышал мой пропавший голос.
Внезапно вмешивается Сухостой:
– Как она? Вы еще спрашиваете? – возмущенно начинает выговаривать она Нарышкину. – На нее вчера напали, избили, пытались задушить и изнасиловать. Да она так кричала, что у нее голос пропал! После этого вы еще спрашиваете, как она?
Ух, ты. Я, конечно, хотела, чтобы кто-нибудь озвучил мои мысли вместо меня вслух, но не думала, что этим кем-то может стать Аннушка.
– Анна, успокойтесь, пожалуйста, – весьма сдержанно реагирует Нарышкина на взрыв девушки. – Марте сейчас не нужны лишние истерики.
– Марте нужно, чтобы этого преступника изолировали от нее и всего общества, – это теперь вмешивается Амина, которая стоит у окна со скрещенными руками на груди и выглядит при этом сердитой.
– Конечно, – тут же начинает кивать Алина Анатольевна. – Он уже сидит под домашним арестом в своей комнате.
Вот тут уже не одна я не была в состоянии произнести хоть слова.
Под домашним арестом? В комнате?
– Вы издеваетесь, да? – рычит Алекс, вскакивая со стула, который, по всей видимости, был притащен из моей комнаты. – Да его нужно было уже вчера вышвырнуть из пансиона! Я молчу про полицию – это уже Марте решать, хочет ли она с этим связываться. Но оставить этого засранца здесь?
– Не выражайся, Алекс, – замечает директор, и тут же начинает оправдываться: – Его родители до сих пор в Европе. Нам пока не удалось с ними связаться. Нам просто некуда его отправить. И некому за ним приехать.
Ребята еще какое-то время препираются с Нарышкиным, но ничего в итоге не добиваются. Я отказываюсь заявлять в полицию, но прошу оградить меня от Урода. Нам всем четверым разрешают не ходить на занятия сегодня, и ребята вызываются дежурить около меня по очереди. Не то чтобы я боялась оставаться одна, но все же мне было спокойнее от того, что кто-то постоянно будет рядом.
Ладно, ладно, признаю – я боялась, что Урод может вернуться.
Оставшуюся часть дня я валяюсь в кровати. Ко мне заходит Мальвинка из столовой, где обо всем узнают раньше, чем где-либо. Она рассказывает, что вся школа уже гудит, но точных подробностей не знает никто. Она принесла мне еды от шефа, и я даже попыталась что-то съесть. Девушка до сих пор чувствует свою вину от того, что заставила работать в тот день и одеть свою блузку, которая привлекла внимание Урода. Так что, напрягая горло, мне приходится ее полчаса убеждать, что это вовсе не так. Что уроды могут встретиться всегда и в любом месте.
Ближе к вечеру я незаметно засыпаю, а просыпаюсь от того, что кто-то ругается в комнате шепотом:
– Она только уснула. Ты ее разбудишь.
– Я просто посижу рядом. Дождусь, когда она проснется. Я, правда, не буду мешать. Я тихонько.
– Ты начнешь трещать, и ей придется с тобой разговаривать, а ей нельзя сейчас много говорить.
– Я не буду говорить, обещаю. И вообще, с каких это пор, ты заделалась охранником Марты?
Мне интересно, кто это, и я приоткрываю один глаз. В дверях спальни стоят Амина и Алиска. Амина преграждает ей путь в комнату, но девчонка упорно пытается протиснуться.
Она замечает, что я на нее смотрю, и уже во весь голос говорит:
– Марта, скажи этой драконихе, чтобы впустила меня.
Амина тоже замечает, что я проснулась, и, полыхнув злым взглядом на рыжую, отходит в сторону.
– Если что, зови, – говорит она, кажется, мне и уходит.
– Вот же коза, – возмущается Алиска и плюхается на кровать. – Ну, и ларингит у тебя, ну и чего из этого трагедию такую ломать? Как будто если я рядом посижу, то тут же тоже смертельно заражусь.
Она включает прикроватную лампу, потому что на улице уже стемнело и в комнате стоит полумрак. Я жмурюсь от яркого света, но тут же распахиваю глаза, потому что Алиска громко ахает.
Она рассматривает меня расширившими от ужаса глазами. Ее взгляд перемещается к моей шее, которая видна, потому что в кофте Амине мне было жарко и я нашла в шкафу у Красавчика его майку.
– Так это… ты… Ты была той…, – заикаясь, и борясь со слезами, бормочет Алиска. – Говорили все, что кого-то изнасиловали.… Это на тебя напали…
Я лишь пожимаю плечами, потому что отвечать не хочется.
Радует лишь то, что до сих пор, по всей видимости, никто не знает, что точно произошло.
Следующие пятнадцать минут Алиска просто молча рыдает. Она заграбастывает меня в свои объятия и прижимает так, что мне становится тяжело дышать. Мне приходится вновь напрячь горло, чтобы объяснить, что до дела дело не дошло.
Кажется, ее это немного успокаивает.
– А мой брат? – спрашивает она меня, смачно высморкнувшись в найденный в комоде Красавчика платок. – Где он?
Я пожимаю плечами.
– То есть он не здесь? – округлив глаза, удивляется она.
Я отрицательно мотаю головой.
Алиска начинает звонить на номера брата и матери, но ей никто не отвечает. Она отправляет сообщения им, а после набирает Марту. Я знаками показываю ей, чтобы она ничего ей не говорила обо мне.
От нее она узнает, что фон Дервиз в поместье, прилетел поздно вечером вчера весь дерганный и не собирается до понедельника возвращаться обратно. Алиска просит Марту передать брату, чтобы он срочно связался с ней.
Глупо. Не думаю, что если он узнает, что со мной что-то случилось, он рванет обратно в пансион.
Она уходит от меня через час и то, потому что Амина нашла в гостиной у Красавчика биту и, покачивая ею, приказала Алиске выметаться.
Девчонка обещает, что никому не скажет и придет ко мне еще раз утром. Я с благодарностью улыбаюсь ей.
Я слышу, как Алиска за дверью предлагает свою помощь в моей охране, но Амина снисходительно отвечает, что ее саму охранять надо.
Перед тем, как вновь провалиться в сон, я думаю о том, что жизнь странная штука – вот только вчера ты считала, что этот человек такой ужасный, а сегодня ты понимаешь, что ты видел только одну его сторону. Пожалуй, плохих или хороших людей не бывает. Просто ты с кем-то ладишь или нет.
Кстати, об этом.
Я тянусь и беру свою стекляшку, которую кто-то заботливо принес и положил рядом на прикроватную тумбочку. Найдя засекреченную папку, я выбираю фото Анны, который сперла у Третьякова, и стираю их. Думаю, что они мне уже точно не пригодятся.