Глава10.
– Вот! – я с гордостью вываливаю деньги на стол ошарашенной Анфисы Павловны и улыбаюсь при этом как Чеширский кот. – Я все сделала. На вашу почту я уже отправила все электронные разрешения от родителей на поездку.
– А это что? – тыкает она своим костлявым пальцем в стопочку новеньких хрустящих купюр.
– Как что? – делаю невинные глазки я. – Это деньги. Вы поручили мне собрать их с класса для поездки.
– Да. Но почему таким образом? Почему нельзя было собрать их на ваш электронный счет, фройляйн Марта, а потом уже перевести, как все нормальные люди, на счет школы?
– Потому что у меня нет счета, – и потому что мне нравилось всех богатеев озадачивать фразой «только наличкой». Они, кажется, уже забыли, как деньги выглядят в реальности. И в срочном порядке просили прислать родителей средства бумажками.
– Как это у вас нет счета? – казалось, что сильнее поразить Анфиску мне не удастся, однако сейчас глаза ее округлены еще больше, чем были минуту назад.
– Вот так, – пожимаю я плечами. – Для того чтобы иметь счет, нужны деньги, чтобы там что-то лежало. А все мои деньги легко умещаются у меня в носке.
– Хорошо, – вздыхает Анфиса Павловна, по всей видимости, не желая дальше развивать тему. – Подождите немного, я проверю разрешения, и если все в порядке можете быть свободны.
Я киваю и присаживаюсь за переднюю парту. Не проходит и пары минут, как Анфиса отрывает свой взгляд от стекляшки и строго на меня смотрит:
– Здесь нет вашего разрешения, фройляйн Марта. Почему?
– Я не еду, – отвечаю я. Не думала, что она вообще заметит, что моей фамилии нет в списке.
– Но почему? Проблемы с разрешением? Ваша мама отказалась его подписывать?
Можно, конечно, и так сказать. Но тогда она наверняка захочет с ней поговорить, а этого уже допустить нельзя. Поэтому озвучиваю другую причину, по которой я не могу поехать:
– У меня нет таких денег, чтобы оплатить поездку.
Анфиса Павловна хмурится и качает головой:
– Я уверена, что ваша мать в состоянии оплатить эту поездку, если уж она смогла устроить вас в эту школу. Я прекрасно осведомлена, фройляйн Марта, сколько стоит обучение в этом месте.
– Я здесь учусь бесплатно, можете спросить у директора.
– Зачем вы мне морочите голову? – теперь она говорит, явно сдерживая раздражение. – Здесь не принимают детей из бедных семей. Это место создавалось для тех, в чьих венах течет дворянская кровь. Однако сейчас же в приоритете только деньги. Если ты богат, то можешь учиться здесь наравне с теми, кто по-настоящему этого достоин. Так что, прошу вас, не лгать мне!
И вот теперь раздражена я. Я не успеваю утихомирить свою бегущую по венам кровь, прежде чем слова вырываются наружу:
– Я вам не вру! Вы можете с легкостью проверить правдивость моих слов у Нарышкина, так что должны понимать, что смысла мне вас обманывать нет. И знаете что? Это не такое уж гиблое место, как вы считаете. Петр Алексеевич взял меня сюда абсолютно бесплатно, потому что я бедна как церковная мышь. Если не верите мне или директору, можете поинтересоваться у нашего завхоза. Ведь мне приходиться работать по вечерам, драя полы в школе, чтобы иметь хоть какие-то деньги, потому что моя мама не в состоянии мне помочь. Мне даже чтобы поесть приходится идти в школьную столовую и там также работать за еду. Так что не стоит упрекать Петра Алексеевича в его меркантильности или меня во лжи, если ничего не знаете.
Фуф, высказалась. Хорошо как.
Нет, плохо. Зачем я открыла этой грымзе все свои секреты? А если она кому-то растрепет? Не то чтобы я очень стеснялась своей бедноты, просто хотелось бы свои проблемы оставить при себе же.
Слежу за реакцией Анфисы Павловны и вижу, что с ней происходит что-то странное. Даже не знаю, чего я ожидала. Может быть раздражение, от того, что я столь эмоционально защищала себя и директора. Или брезгливость, от того, что этой гувернантке в пятидесятом поколении приходится учить поломойку. На крайний случай раскаяние, от своих несправедливо сказанных слов.
Но увидеть шок, растерянность, а затем и вовсе слезы в ее глазах я не ожидаю совсем. И теперь уже я удивлена, растеряна, и чувствую себя крайне неловко.
Так проходит, по крайней мере, несколько часов в тишине. Или мне так кажется, потому что я абсолютно не знаю, что мне делать те тридцать секунд, что нужны Анфисе Павловне, чтобы взять себя в руки.
– Но почему? – наконец спрашивает она меня каким-то дребезжащим голосом. Кажется, сегодня это ее вопрос дня – почему?
– Не верьте всему, о чем говорят люди, – немного устало отвечаю я, в надежде, что она все поймет.
– Я оплачу вашу поездку, – говорит уже вновь спокойная учительница, деловито уткнувшись в стекляшку.
– Вот еще что удумали, – незамедлительно реагирую я на столь щедрое предложение. – Я не нуждаюсь ни в чьей благотворительности. Или вы меня плохо расслышали? Я в состоянии сама заработать себе на прокладки и еду.
– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – строго говорит она мне, теперь уже полностью вернув стерву на место. – Эта поездка традиционна, и если ее пропустит наследница столь уважаемого и старинного рода – это будет крайне возмутительно.
– Вы знаете, что не я наследница рода фон Дервизов. И я повторюсь – мне не нужна ничья благотворительность, – я сверлю сидящую напротив меня женщину, как мне самой кажется, своим самым испепеляющим взглядом.
– Да, поймите же, Марта! – хладнокровие ведьмы вновь пропадает и она эмоционально всплёскивает руками. – Будь жив ваш отец, он бы крайне расстроился, узнав, что его родному и единственному ребенку приходится работать за еду, и мыть полы за детьми его друзей, чтобы просто выжить в этом мире. Вы хоть сами слышите, как это звучит дико несправедливо!
– Моему отцу было бы плевать, что со мной и как я выживаю в этом мире, – не хочу, чтобы мой голос дрожал, но не могу ничего с собой поделать. Он просто надламывается и обрывается.
– Это не так, – грустно отвечает Анфиса Павловна, глядя мне в глаза.
Не хочу видеть в них жалость. Ей Богу, это так странно. Меня, в принципе, мало кто в жизни жалел – я не люблю показывать другим свои слабости и уж тем более просить жалости к себе из-за них.
Меня злит, что она каким-то образом заставила меня приоткрыть перед ней свою душу. Я не хотела показывать, как меня на самом деле задевает то, что отец так и не нашел меня. Я прекрасно понимаю, что мы специально скрывались от него всю жизнь. Прекрасно понимаю, что для нашей же безопасности было лучше, что он не смог нас найти. Но все же детская обида сидит глубоко во мне. И неприятный внутренний голосок упорно талдычит: «Он не искал тебя. Не искал. Он просто забыл. У него новая семья. Новый ребенок. Ты никогда ему не нужна была».
Голос звучит все громче, все настойчивее. Не могу с ним больше справляться.
– Я все сделала, как вы мне сказали, мне пора, – выпалив на одном дыхании, я вскакиваю со стула и несусь вон из класса.
Хорошо, что заходя сюда, я не прикрыла за собой дверь. Я вылетаю прямо в желанную темноту дверного проема, одновременно заворачивая влево, и тут же натыкаюсь на что-то твердое и приятно пахнущее. Перед моим лицом форменная мужская рубашка, и мне даже не надо поднимать взгляда, чтобы понять, на кого я наткнулась.
Только рядом с одним человеком все мое существо замирает, а тело напрягается. Долбанные бабочки. Наконец-то я узнала, каково это, когда вы порхаете в моем животе.
Но бабочки быстро разлетаются, как только я понимаю, что он мог все слышать. Я делаю шаг назад и все же заглядываю ему в лицо.
Тут же понимаю, что да, он слышал.
– Что ты слышал? – решаю оценить масштаб катастрофы и прячу трясущиеся от волнения руки, скрестив их на груди.
– Немного, – он говорит тихо, опустив взгляд и разглядывая свои ботинки. Он смотрит на них так пристально и внимательно, что и мне становится интересно, что же там он увидел. Смотрю вниз и вижу, что с ними все в порядке. Ботинки как ботинки. Начищены, блестят. Хороши, одним словом.
Возможно, он оценивает мое молчание по своему, потому что пока я еще пытаюсь что-то разглядеть на его обуви, он тяжело вздыхает и говорит:
– На самом деле, я слышал все, – не поднимаю головы. Все мое тело каменеет и, кажется, я сейчас потеряю сознание. – Я хотел поговорить с Анфисой Павловной на счет дополнительных занятий по ее предмету, но тут как раз зашла ты, опередив меня буквально на пару шагов. Я решил подождать. Дверь была открытой. Я не специально. Так получилось.
Делаю глубокий вдох. Считаю до десяти и обратно. Выдох.
Поднимаю глаза. Смотрю в его.
– И что ты собираешься теперь делать? – мой голос звучит твердо и слегка насмешливо. Это никак не вяжется с моим настоящим состоянием внутри меня.
– В смысле? – он хмурит свои идеальные брови, смотря на меня непонимающе.
– В прямом, – раздраженно отвечаю я, сама удивляясь, зачем мне это знать. Все равно повлиять на то, что он теперь может сделать с этими знаниями, я никак не могу. Да и я вроде как была готова к этому. Или, по крайней мере, так думала, когда ехала сюда учиться и соглашалась на работу. – Будешь просто ходить и всем рассказывать это как анекдот? Может, развесишь плакаты о том, чем я занимаюсь после работы? Или же просто можно повесить на меня табличку: «Осторожно, грязноручка».
– Что за?… – он смотрит на меня изумленно и немного растеряно. Затем качает головой и начинает сбивчиво и быстро говорить: – Нет, нет и нет. Я ничего такого не собираюсь делать. Я просто поражен. Я не знал, что вы с матерью так сильно нуждаетесь в деньгах, что тебе приходится в буквальном смысле работать за еду. Марта, если бы я знал,… если бы моя мама знала,… мы бы обязательно вам помогли. Послушай, ты отказалась принимать помощь от Анфисы Павловны, но деньги своей семьи ты можешь не считать благотворительностью. Я поговорю с мамою – она пока еще официальный мой опекун и распоряжается наследством отца. Она переведет сегодня же деньги на поездку. Там будет здорово, вот увидишь. И на счет столовой тоже не волнуйся. Мы оформим тебе карту и бросим туда денег, до конца учебы хватит на все с лихвой. И работать не надо, я скажу мам…
– Так, стоп! – я вскидываю руку вверх, желая, чтобы он хоть немного помолчал. Я так сильно удивлена его реакцией, что не сразу могу понять, о чем он толкует. Когда же до меня доходит, что он не просто не собирается меня позорить и прославлять на всю многоуважаемую снобскую школу, так еще и решает обложить меня с ног до головы деньгами моего отца, вместо облегчения и благодарности я чувствую только раздражение. Не знаю, чем это вызвано, но решаю разобраться в причинах потом. – Мне не нужны деньги фон Дервизов. Он оставил их тебе? Вот и пользуйся. Со своими проблемами я смогу справиться сама.
– Но Анфиса Павловна права – папа бы расстроился, если бы узнал, что его дочь вынуждена жить в таких условиях, – он расстроенно морщится и тихо бормочет: – И чем только думала твоя мать?
– Папа? – мне не нравится, что слова о моей матери звучат с нотками осуждения, но все же мой мозг больше цепляется к тому, как он назвал моего отца. – Ты называл его папой?
Фон Дервиз пожимает плечами и немного смущенно кивает:
– Он растил меня с детства. Он был хорошим отцом, Марта. Лучше, чем мой настоящий.
– Хорошим?! – я смеюсь. Смеюсь резко и неприятно на слух даже для самой себя. – Возможно для тебя! Но не для меня! И запомни, фон Дервиз, – я приближаюсь к нему вплотную, задираю голову вверх и тыкаю ему в грудь указательным пальцем: – Можешь засунуть денежки моего отца себе в задницу!
С этими словами я разворачиваюсь и иду прочь.