спеши любить

У Джейми была лейкемия; она узнала об этом летом.
Когда Джейми сказала мне, кровь отхлынула от моего лица, а в сознании пронеслась целая вереница кошмарных образов. Как будто в это краткое мгновение время внезапно остановилось; я понял все, что происходило между нами. Понял, почему Джейми хотела видеть меня в пьесе; понял, почему после спектакля Хегберт обнимал ее со слезами на глазах и называл своим ангелом; почему он в последнее время казался усталым и так волновался, когда я заглядывал в гости...
Вот почему Джейми хотела сделать Рождество в приюте особенным...
Вот почему она не планировала поступать в колледж...
Вот почему она подарила мне свою Библию...
Все обрело смысл и тут же его утратило.
У Джейми Салливан лейкемия.
Джейми, милая Джейми умирает.
Моя Джейми.
- Нет-нет, - шептал я. - Здесь какая-то ошибка...
Но ошибки не было; Джейми повторила это вновь, и мир для меня опустел. Голова начала кружиться; я крепко схватился за Джейми, чтобы не потерять равновесие. По улице в нашу сторону, согнувшись от ветра и придерживая шляпы, шли мужчина и женщина. Через дорогу перебежала собака и остановилась, чтобы обнюхать кусты. Сосед стоял на стремянке в своем дворе, снимая рождественские фонарики. Эти обыденные, повседневные сценки, которых я никогда прежде не замечал, вдруг привели меня в ярость. Я закрыл глаза, мечтая, чтобы все исчезло.
- Прости меня, - твердила Джейми. Это должен был сказать я. Но смятение не позволяло мне произнести ни слова.
В глубине души я понимал - ничего не изменится. Я обнял Джейми, не зная, что еще можно сделать; мои глаза наполнились слезами. Я отчаянно хотел стать для нее островком надежды, который был ей так нужен, и не мог.
Мы долго стояли на улице и вместе плакали в двух шагах от ее дома. Мы плакали, когда Хегберт отпер дверь и, увидев наши лица, немедленно понял, что секрет раскрыт. Мы плакали, когда вечером рассказали все моей маме; та прижала нас обоих к груди и зарыдала так громко, что горничная чуть не вызвала врача - она решила, будто что-то стряслось с отцом. В воскресенье Хегберт оповестил прихожан; его лицо превратилось в маску боли и страха. Ему пришлось помочь сесть на место прежде, чем он успел договорить.
Сначала прихожане молчали, не веря своим ушам, - похоже, они думали, что это какая-то чудовищная шутка. А потом все сразу начали плакать.

В тот день, когда тайна раскрылась, мы сидели у Хегберта, и Джейми терпеливо отвечала на мои вопросы. Она не знает, сколько еще ей осталось. Нет, врачи ничего не могут сделать. Это редкая форма заболевания, которая не поддается лечению. Да, в начале года она чувствовала себя хорошо. Недуг дал себя знать только в последние несколько недель.
- Так обычно и происходит, - сказала она. - Сначала ты чувствуешь себя нормально, а потом организм больше не может сопротивляться и становится плохо.
Я подумал о пьесе.
- Все эти репетиции... столько времени... может быть, тебе не следовало...
- Может быть, - кивнула Джейми и коснулась моей руки, не давая договорить. - А может, именно это и придавало мне сил до сих пор.
Потом Джейми призналась, что диагноз ей поставили семь месяцев назад. Врачи сказали, что она проживет год или меньше.
Сегодня все могло быть иначе. Сегодня ее могли бы вылечить. Сегодня она, возможно, осталась бы жива. Но это случилось сорок лет назад.
И я понимал, что Джейми спасет только чудо.
- Почему ты мне не сказала?
Я долго не решался задать ей этот вопрос, но размышлял над ним постоянно. Той ночью я не спал; меня охватывали то ужас, то безразличие, то грусть, то гнев - и так до рассвета. Я мечтал о чуде и молился, чтобы происходящее оказалось кошмарным сном.
На следующий день мы с Джейми сидели в гостиной. 10 января 1959 года. Хегберт оповестил прихожан.
Джейми вовсе не казалась такой подавленной, как я думал. Но, повторяю, она ведь прожила с этим семь месяцев. Знали только они с Хегбертом и не доверяли даже мне; я был обижен и напуган.
- Я решила, - объяснила Джейми, - что будет лучше никому не говорить. Папу тоже попросила молчать. Ты видел, как вели себя люди после службы. Они не в силах были на меня смотреть. Если бы тебе осталось прожить всего несколько месяцев, ты хотел бы такого отношения?
Я знал, что она права, но легче мне не стало и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно растерянным.
Я еще никогда не переживал смерть близкого человека. Бабушка умерла, когда мне было три года; я ничего не помнил ни о ней, ни о похоронах, ни даже о том, как прошли следующие несколько лет без нее. Конечно, отец и дед часто вспоминали ее, но для меня это было все равно что прочитать в газете историю какой-то абсолютно незнакомой женщины. Хотя мы с отцом вместе ходили на кладбище и клали цветы на бабушкину могилу, я не испытывал к покойной никаких чувств. Мне были дороги лишь те, кто остался в живых.
Никто из моих родных или друзей никогда не сталкивался с чем-либо подобным. Джейми было семнадцать - девочка на пороге взросления, уже как будто мертвая и в то же время живая. Я боялся, более чем когда-либо, не только за нее, но и за себя, и жил, опасаясь сделать что-нибудь неправильно и обидеть Джейми. Из-за этого мне даже стало сложно с ней разговаривать, хотя она оставалась безгранично терпеливой.
Страх, так или иначе, заставил меня понять и еще одну вещь. Я вспомнил, что совсем не знал Джейми, пока она была здорова. Мы начали общаться лишь пару месяцев назад, а наша любовь длилась всего восемнадцать дней. Эти дни казались вечностью, но теперь, глядя на Джейми, я думал лишь о том, сколько ей еще осталось.
В понедельник она не пошла в школу, и я понял, что Джейми больше никогда не пройдет по школьному коридору. Больше я не увижу, как она читает Библию на перемене; не замечу в толпе ее коричневый свитер. С учебой покончено навсегда; Джейми не суждено получить диплом.
Я не мог сосредоточиться, когда сидел в классе и слушал, как учителя говорят о том, что мы в большинстве своем уже знали. Реакция была примерно такой же, как и в воскресенье в церкви. Девочки плакали, мальчики сидели потупившись; все говорили о Джейми так, как будто она уже умерла. Люди спрашивали: «Что мы можем сделать?» - и смотрели на меня в поисках ответа.
- Не знаю, - твердил я.
Я ушел из школы на большой перемене и отправился к Джейми. Когда я постучал, она открыла, как всегда бодрая и беззаботная.
- Привет, Лэндон, - улыбнулась она. - Вот сюрприз.
Мы поцеловались, и я чуть не заплакал.
- Папы нет дома. Но если ты не против, можем посидеть на крыльце.
- Как?! - изумился я. - Как ты можешь делать вид, что все в порядке?
- Я не делаю вид, что все в порядке, Лэндон. Подожди, сейчас оденусь. Тогда посидим и поговорим, хорошо?
Джейми улыбнулась в ожидании ответа; я кивнул, плотно сжав губы. Она похлопала меня по плечу:
- Сейчас.
Я сел; Джейми вернулась через несколько секунд в теплом пальто, перчатках и шляпе. Норд-вест уже утих, день стоял далеко не такой холодный, как накануне, но Джейми, видимо, знобило.
- Сегодня тебя не было в школе, - напомнил я.
Она опустила глаза и кивнула:
- Да.
- Ты не собираешься туда ходить?
Хотя я заранее знал ответ, хотел услышать это от нее.
- Нет, - негромко отозвалась Джейми.
- Почему? Тебе так плохо?
Джейми взяла меня за руку.
- Нет. Честное слово, сегодня я себя очень хорошо чувствую. Просто хочу быть дома утром, когда отец уходит в церковь, и проводить с ним как можно больше времени.
«Прежде чем умру». Меня затошнило.
- Когда врачи впервые нам сказали, - продолжала она, - они настаивали, чтобы я по возможности вела нормальный образ жизни, пока хватит сил. Это поможет организму бороться.
- Ничего нормального я здесь не вижу, - с горечью возразил я.
- Понимаю.
- Тебе страшно?
Я думал, она ответит «нет», скажет что-нибудь мудрое или попытается объяснить, что это все воля Божья.
Джейми посмотрела в сторону.
- Да, - наконец сказала она. - Очень.
- Тогда зачем ты это скрываешь?
- Я не скрываю. Просто думаю об этом, когда одна.
- Потому что не доверяешь мне?
- Нет, - возразила Джейми. - Потому что тогда тебе тоже будет страшно.
Я начал молиться о чуде.
Ведь чудеса то и дело случаются - я читал об этом в газетах. Люди, казалось, обреченные на неподвижность, начинают ходить; они выживают в ужасных катастрофах, когда надежды уже нет. В Бофор частенько забредал какой-нибудь странствующий проповедник, и местные жители валом валили смотреть на исцеления. Я тоже ходил пару раз, и, хотя большинство этих исцелений были ловкими трюками, порой случались и вещи, которым я не находил объяснения. Старик Суини, городской пекарь, во время войны был артиллеристом; в результате месяцев пальбы он оглох на одно ухо. Никаких фокусов - он действительно ничего не слышал, и в детстве мы ловко пользовались этим, чтобы таскать у него булочки с корицей. Но проповедник начал неистово молиться, а затем коснулся рукой головы Суини. Тот громко вскрикнул, так что присутствующие буквально подскочили; на лице у старика появилось выражение ужаса, как будто его ткнули раскаленным железом, потом пекарь потряс головой, оглянулся и прошептал: «Я снова слышу». Он сам не решался в это поверить. Когда Суини вернулся на место, проповедник сказал: «Господь может все. Он внемлет нашим молитвам».
Поэтому тем вечером я открыл Библию, которую Джейми подарила мне на Рождество, и начал читать. Конечно, я слушал ее в воскресной школе и в церкви, но, честно говоря, помнил только ключевые места: Господь насылает семь казней на Египет, чтобы израильтяне могли уйти; кит глотает Иону; Иисус ходит по воде и воскрешает Лазаря. Ну и так далее. Я знал, что практически в каждой главе Библии говорится о каком-нибудь значительном деянии Бога, но, будучи христианином, по необходимости налегал только на Новый Завет, а потому понятия не имел о таких лицах, как Осия, Руфь или Иоиль. Сначала я прочитал Книгу Бытия, на второй вечер - Исход, затем Левит, Числа и Второзаконие. Дело продвигалось медленно, особенно там, где разъяснялись все эти законы, но бросить я не мог. И объяснить свое стремление тоже.
Однажды, засидевшись допоздна и изрядно устав, я наконец добрался до псалмов и немедленно понял, что искал именно это. Я, конечно, знал Двадцать второй псалом, который начинается словами «Господь - пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться», но захотел прочитать и остальные, поскольку все они важны. Через час я наткнулся на подчеркнутый абзац - видимо, Джейми выделила его, поскольку он что-то для нее значил. Вот что там говорилось:
«К Тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему».
Я закрыл Библию со слезами на глазах, не в силах дочитать до конца.
Понял, что Джейми подчеркнула эти строки для меня.
- Не знаю, что и делать, - беспомощно сказал я, рассматривая тусклый колпак ночника. Мама сидела на моей постели. Близился конец января - самого трудного месяца в моей жизни. И я знал, что в феврале станет еще хуже.
- Я понимаю, как тебе трудно, - шепнула мама, - но ты ничего не можешь исправить.
- Речь не о том, что Джейми больна. Разумеется, тут ничего не поделаешь. Я говорю о нас обоих.
Мама сочувственно посмотрела на меня. Она равно беспокоилась о нас обоих. Я продолжал:
- Мне трудно с ней разговаривать. Я смотрю на нее и думаю лишь о том, что однажды Джейми не станет. Сижу в школе и мечтаю увидеть ее немедленно, а потом прихожу к ним и не знаю, что сказать.
- Вряд ли можно сказать хоть что-то, от чего ей сделается легче...
- Тогда что же делать?
Мама положила руку мне на плечо.
- Ты ведь по-настоящему ее любишь?
- Всем сердцем.
Такой печальной я еще никогда ее не видел.
- И что оно тебе подсказывает?
- Не знаю.
- Может быть, - мягко произнесла мама, - ответ проще, чем ты думаешь?
На следующий день мне было легче общаться с Джейми, хотя и ненамного. Я решил не говорить ничего, что может ее расстроить, и вести себя как прежде - так оно и пошло. Сидел на кушетке и пересказывал Джейми школьные новости, и она с интересом слушала об успехах нашей баскетбольной команды. Я сказал, что еще не получил ответа из колледжа, но наверняка узнаю свои результаты на следующей неделе, что с нетерпением жду выпуска. Я говорил так, как будто она собиралась вернуться в школу, и изрядно нервничал. Джейми улыбалась, кивала и задавала вопросы, но, наверное, мы оба поняли, что таких разговоров больше не будет. Они казались нам неуместными.
Сердце подсказывало мне именно это.
Я снова вернулся к Библии - в надежде получить ответ.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил я несколько дней спустя.
Джейми сильно похудела; кожа у нее приобрела легкий сероватый оттенок, на руках отчетливо обрисовались кости. Я снова заметил кровоподтеки. Мы сидели в гостиной: Джейми не переносила холода.
И все-таки она по-прежнему была красива.
- Нормально, - ответила она, отважно улыбаясь. - Врачи прописали болеутоляющее, оно помогает.
Я приходил к ней каждый день. Время как будто остановилось и вместе с тем бежало с потрясающей скоростью.
- Тебе что-нибудь нужно?
- Нет, спасибо.
Я оглядел комнату и снова взглянул на Джейми, а потом произнес:
- Я читал Библию.
- Правда? - Джейми просияла и, как тогда, снова стала похожа на ангела. Просто не верилось, что с тех пор прошло всего полтора месяца.
- Хотел, чтобы ты знала.
- Я очень рада, что ты мне сказал.
- Вчера я читал Книгу Иова. Бог здорово его прижал, чтобы испытать.
Джейми с улыбкой похлопала меня по руке. Было так приятно.
- Лучше почитай что-нибудь другое. Бог там показан не с лучшей стороны.
- Почему Он так поступил с Иовом?
- Не знаю.
- Ты сейчас чувствуешь себя как Иов?
Джейми лукаво улыбнулась:
- Иногда.
- Но ты не утратила веры?
- Нет.
Я знал, что нет, хотя сам, кажется, уже готов был разувериться.
- Потому что надеешься поправиться?
- Нет, - ответила Джейми, - просто вера - единственное, что у меня осталось.
Мы начали читать Библию вместе. Это казалось самым разумным решением, но сердце по-прежнему твердило мне, что можно сделать нечто большее.
Ночами я лежал без сна и думал, что именно.
Чтение Библии позволило нам на чем-то сосредоточиться, и внезапно наши отношения улучшились - возможно, потому, что я уже не так боялся обидеть Джейми. Что может быть правильнее, чем читать Библию? Хотя я не знал и половины того, что знала Джейми, та, видимо, оценила мой жест; иногда, когда мы читали, она клала мне руку на колено и прислушивалась к моему голосу.
Порой, сидя рядом с ней на кушетке, я смотрел в Библию и наблюдал за Джейми краем глаза; когда попадался какой-нибудь трудный абзац, или псалом, или притча, я спрашивал, что она думает об этом. У Джейми всегда находился ответ, и я кивал. Иногда она сама меня спрашивала, и я старался изо всех сил, хотя иногда, честно говоря, просто блефовал, и, разумеется, Джейми это понимала. «Ты действительно так считаешь?» - спрашивала она; я размышлял и делал вторую попытку. Иногда, впрочем, я не мог сосредоточиться именно из-за нее - ведь ее рука лежала на моем колене.
Однажды в пятницу вечером я пригласил Джейми к себе на ужин. Мама провела немного времени с нами, а потом ушла к себе, чтобы мы могли побыть одни. Было очень приятно сидеть с Джейми, и я знал, что она чувствует то же самое. Она теперь редко выходила из дома и, наверное, обрадовалась смене обстановки.
С тех пор как Джейми рассказала мне про свою болезнь, она перестала собирать волосы в пучок; они были все так же прекрасны, как и в тот раз, когда я впервые увидел их распущенными. Джейми рассматривала застекленный шкафчик с лампочками внутри, когда я потянулся через стол и взял ее за руку.
- Спасибо, что пришла, - сказал я.
- Спасибо за приглашение, - ответила она.
Я помолчал.
- Как поживает твой отец?
Джейми вздохнула:
- Не очень. Я так за него волнуюсь.
- Он сильно тебя любит.
- Да.
- И я тоже, - сказал я; Джейми отвернулась. Кажется, мои слова вновь ее испугали.
- Ты будешь и дальше меня навещать? - спросила она. - Даже потом, когда...
Я сжал ее руку - достаточно крепко, чтобы Джейми поняла.
- Я буду приходить, пока тебе хочется меня видеть.
- Вовсе не обязательно читать Библию, если тебе неинтересно.
- Мне интересно, - сказал я.
Она улыбнулась:
- Ты хороший друг, Лэндон. Не знаю, что бы я без тебя делала.
Джейми пожала мою руку в ответ. Она буквально светилась.
- Я люблю тебя, Джейми, - повторил я, и на этот раз она не испугалась. Наши взгляды встретились; я увидел, как у нее начинают сиять глаза. Джейми вздохнула, потупилась, провела рукой по волосам, потом снова посмотрела на меня... Я поцеловал ей руку и улыбнулся.
- Я тоже тебя люблю, - прошептала она.
Это были слова, которых я так долго ждал.
* * *
Не знаю, призналась ли Джейми отцу в своих чувствах ко мне; я в этом сомневался, так как привычки Хегберта нимало не изменились. Он по-прежнему уходил из дому, когда я навещал Джейми после школы. Я стучал в дверь и слышал, как он говорит дочери, что вернется через пару часов. Джейми неизменно отвечала: «Хорошо, папа». Потом Хегберт отпирал. Впустив меня, священник открывал шкаф, в молчании надевал шляпу и пальто, застегивался до самого верха. Пальто было старомодное - черное и длинное, свободного покроя, какие носили до войны. Хегберт редко заговаривал со мной, даже когда узнал, что мы с Джейми вместе читаем Библию.
Хотя ему по-прежнему не нравилось то, что я нахожусь в доме без него, Хегберт тем не менее меня впускал. Отчасти причина крылась в том, что на крыльце Джейми могла простудиться, а Хегберт не мог оставаться дома все время, пока я сидел с его дочерью. Наверное, священнику тоже хотелось побыть одному. Он не объяснял мне правила поведения специально - они были написаны на его лице, когда Хегберт в первый раз оставил нас вдвоем, и гласили, что для меня открыта только гостиная.
Джейми по-прежнему неплохо справлялась с недугом, хотя зима выдалась суровая. В конце января целых полторы недели дул холодный ветер, а затем трое суток подряд лил дождь. В такую погоду Джейми не хотелось покидать дом, хотя мы порой выходили ненадолго на крыльцо, чтобы подышать свежим морским воздухом. И каждый раз я тревожился за нее.
По меньшей мере трижды в день кто-нибудь приходил проведать Джейми. Одни приносили угощение, другие просто заглядывали, чтобы поздороваться. Однажды пришли даже Эрик и Маргарет; Джейми нарушила отцовский запрет и впустила их в гостиную. Мы посидели и поболтали; оба избегали смотреть ей в глаза.
Эрик и Маргарет заметно нервничали; у них ушло несколько минут, чтобы изложить цель своего визита. Эрик сказал, что хочет извиниться; по его словам, он был просто не в силах вообразить, что это случилось именно с ней. Потом он дрожащими руками положил на стол конверт и сказал, что в нем кое-что для Джейми. У него то и дело перехватывало горло; я еще ни разу не слышал, чтобы Эрик говорил с таким искренним волнением.
- У тебя золотое сердце, - сказал он обрывающимся голосом. - Я не всегда был с тобой добр и теперь жалею об этом больше всего на свете. - Эрик помолчал и вытер глаза. - Ты лучшая из всех, кого я знаю.
Пока он боролся со слезами, Маргарет дала волю рыданиям и сидела на кушетке, не в силах говорить. Когда Эрик закончил, Джейми вытерла слезы, медленно встала, улыбнулась и самым недвусмысленным жестом раскрыла ему объятия. Эрик подошел и тут же разревелся в открытую; Джейми гладила его по голове и что-то шептала. Они долго стояли обнявшись; Эрик всхлипывал, пока окончательно не выбился из сил. Потом настала очередь Маргарет.
Надевая куртки, мои друзья смотрели на Джейми так, как будто старались запомнить ее в нынешнем облике на всю жизнь. Джейми казалась мне прекрасной; я знаю, что Эрик и Маргарет думали точно так же.
- Держись, - сказал Эрик на пороге. - Я буду за тебя молиться. И все остальные тоже.
Он похлопал меня по плечу.
- И ты держись, - сказал он.
Я провожал их взглядом и понимал, что никогда еще не испытывал такой гордости за друзей.
Потом мы открыли конверт. Ничего не сказав нам, Эрик собрал больше четырехсот долларов для приюта.
* * *
Я ждал чуда.
Чуда не произошло.
В начале февраля Джейми начала принимать все больше таблеток, чтобы приглушить усиливающуюся боль. От больших доз лекарства у нее кружилась голова; порой она падала в обморок, один раз даже ударилась головой о раковину в ванной. После этого Джейми настояла, чтобы дозу снизили, и врачи неохотно согласились. Хотя она еще могла ходить без посторонней помощи, боль возрастала; иногда она морщилась, всего лишь подняв руку. Лейкемия - это болезнь, которая поражает тело целиком. Спасения от нее нет до тех пор, пока у человека продолжает биться сердце.
Недуг ослабил Джейми так, что даже простые вещи сделались сложными. За одну неделю она похудела на шесть фунтов; вскоре ей стало трудно ходить, разве что на небольшие расстояния, и то в тех случаях, когда она могла преодолеть боль. Джейми снова начала принимать лекарства, предпочтя головокружение мукам.
Мы по-прежнему читали Библию.
Когда я приходил к Джейми, то заставал ее на кушетке с открытой книгой и понимал, что рано или поздно Хегберту придется приносить сюда дочь на руках. Хотя Джейми ничего не говорила, мы оба прекрасно знали, что это значит.
А сердце по-прежнему подсказывало мне, что можно сделать нечто большее.
Четырнадцатого февраля, в День святого Валентина, Джейми выбрала для чтения отрывок из Послания к коринфянам, который много для нее значил. Она призналась, именно его хотела слышать на своей свадьбе. Там говорилось:
«Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».
Джейми была живым воплощением этих слов.
Через три дня, когда наконец потеплело, я показал ей нечто особенное - то, чего Джейми никогда прежде не видела. Северная Каролина - удивительное по своему климату и природе место. И самое яркое тому подтверждение - Боуг-Бэнкс, остров неподалеку от берега, который тянется с востока на запад, как бы огибая сушу. Двадцать четыре мили в длину и примерно миля в ширину. Это настоящее чудо природы. Его обитатели круглый год наблюдают великолепные закаты и восходы на фоне Атлантического океана.
Прекрасным южным вечером Джейми, тепло укутанная, стояла рядом со мной на краю пирса. Я указал вдаль и велел подождать. Я видел, как часто она дышит - вдвое чаще меня. Мне приходилось поддерживать Джейми - она стала легче осеннего листа, - и все-таки я был уверен, что мы пришли сюда не зря.
Наконец сияющая, изрытая кратерами луна начала подниматься как будто из моря, озаряя светом темную воду и тысячекратно отражаясь в волнах. В то же мгновение солнце на противоположном краю неба коснулось горизонта, окрасив все вокруг красным, оранжевым и желтым, как будто внезапно распахнулись райские врата и божественная красота покинула свои пределы. Океан попеременно становился то золотым, то серебряным, вода искрилась и переливалась в меняющемся свете - это было потрясающее зрелище, точь-в-точь сотворение мира. Солнце садилось, распростирая свои лучи докуда хватало глаз, а потом медленно скрылось под водой. Луна же неторопливо поднималась и мерцала, сменяя тысячи оттенков, пока наконец не сделалась одного цвета со звездами.
Джейми смотрела молча, едва дыша. Когда небо потемнело и в вышине зажглись первые звезды, я крепко обнял ее, поцеловал в щеку и в губы.
- Такова, - сказал я, - и моя любовь.
Через неделю Джейми начала еще чаще ездить в больницу, хотя по-прежнему отказывалась там ночевать. «Я хочу умереть дома», - твердила она. Поскольку врачи ничего не могли поделать, им оставалось лишь подчиниться ее желанию.
По крайней мере пока.
- Я думал об этом все последнее время, - сказал я.
Мы сидели в гостиной и читали Библию, держась за руки. Джейми исхудала, ее волосы начали терять свой блеск. И только глаза, добрые синие глаза, были по-прежнему прекрасны. Никогда не видел человека красивее.
- Я тоже думала.
- Ты знала все с самого первого дня, когда я решил участвовать в пьесе, правда? Ты ведь не зря смотрела на меня и улыбалась.
Джейми кивнула:
- Да.
- А когда я пригласил тебя на бал, ты заставила меня пообещать, что я не влюблюсь, хотя знала, что так оно и случится.
В ее глазах появился лукавый огонек.
- Да.
- Откуда?..
Джейми пожала плечами; несколько мгновений мы сидели молча и смотрели, как по стеклам струится дождь.
- Когда я сказала, что молюсь за тебя... по-твоему, что я имела в виду? - наконец сказала она.
Болезнь продолжала прогрессировать; к марту процесс ускорился. Джейми принимала много лекарств и из-за расстройства желудка почти не могла есть. Она слабела; судя по всему, Джейми предстояло лечь в больницу, хотела она этого или нет.
И здесь на сцену выступили мои родители.
Отец спешно вернулся из Вашингтона, хотя сессия конгресса еще не окончилась. Видимо, мать позвонила ему и предупредила, что если он не приедет немедленно, то может оставаться в Вашингтоне навсегда. Узнав о случившемся, отец решил, что Хегберт никогда не примет от него помощи. Слишком глубоки были раны, слишком поздно что-либо исправлять.
- Твоя родня и все, что было в прошлом, здесь вообще ни при чем, - возразила мать. - Дело касается нашего сына. Он влюбился в девушку, которая нуждается в помощи. И ты найдешь способ ей помочь.
Не знаю, что отец сказал Хегберту, что пообещал и чего ему это стоило. Знаю лишь, что вскоре Джейми привезли все необходимые лекарства и дорогостоящее оборудование; за ней круглосуточно присматривали две сиделки, и несколько раз в день ее навещал врач. Она могла остаться дома.
В тот день я впервые в жизни плакал на плече у отца.
- Ты о чем-нибудь жалеешь? - спросил я. Джейми лежала в постели, по трубочке к ней в кровь поступало лекарство. Лицо у нее было бледное, тело - легче перышка. Она едва могла ходить, и то лишь с посторонней помощью.
- Все мы о чем-нибудь жалеем, Лэндон, - сказала Джейми. - Я прожила прекрасную жизнь.
- Как ты можешь так говорить? - воскликнул я, не в силах скрыть боль. - После всего, что с тобой случилось?!
Джейми легонько сжала мою руку и ласково улыбнулась.
- Да, - сказала она, обводя глазами комнату, - могло быть и лучше.
Я засмеялся сквозь слезы и немедленно ощутил укол совести: мне ведь надлежало ее поддерживать, а не наоборот. Джейми продолжала:
- Я счастлива, Лэндон. Честное слово. У меня необыкновенный отец, который рассказал мне о Боге. И я делала для людей все, что могла. - Она помолчала и взглянула мне в глаза: - Я даже успела влюбиться и испытать взаимность.
Я поцеловал ее руку и прижал к своей щеке.
- Это несправедливо.
Джейми промолчала.
- Ты по-прежнему боишься? - спросил я.
- Да.
- Я тоже.
- Знаю. Прости.
- Могу что-нибудь сделать? - в отчаянии спросил я.
- Почитай мне.
Я кивнул, хотя и сомневался, что мне удастся дочитать страницу до конца не разрыдавшись.
Господи, вразуми меня!
* * *
- Мама... - сказал я вечером.
- Да?
Мы сидели на кушетке в маленькой комнате у камина. Джейми заснула, пока я читал; зная, как она нуждается в отдыхе, я выскользнул из дома, а перед уходом осторожно поцеловал ее в щеку. В эту самую секунду вошел Хегберт; судя по глазам, в его душе боролись самые разные чувства. Он знал, что я люблю его дочь. Но я нарушил правило, пусть даже негласное. Если бы Джейми была здорова, священник никогда бы больше не впустил меня в свой дом. Я поспешил убраться.
Честное слово, я не мог его винить. Общение с Джейми настолько меня исчерпало, что уже недоставало сил возмущаться поведением Хегберта. Если мне и суждено было чему-нибудь научиться у Джейми за минувшее время, так это тому, что судить человека следует по его деяниям, а не мыслям или намерениям. Я понимал, что завтра Хегберт снова меня впустит. И думал об этом, сидя на диване рядом с матерью.
- Как ты думаешь, зачем живут люди?
Я впервые задал ей такой вопрос - но ведь и ситуация была необычной.
- Что ты имеешь в виду?
- Откуда человек знает, что ему нужно сделать в жизни?
- Ты говоришь о себе и Джейми?
Я кивнул, по-прежнему испытывая смущение.
- Ну да. Я понимаю, что поступаю правильно, но... чего-то не хватает. Мы вместе проводим время, разговариваем, читаем Библию, и все же...
Я замолчал, и мама договорила за меня:
- Ты думаешь, что мог бы сделать нечто большее?
Я кивнул.
- Не знаю, можно ли сделать больше, чем делаешь ты, милый, - мягко сказала она.
- Тогда почему я так себя чувствую?
Мама слегка придвинулась ко мне; мы вместе смотрели на пламя.
- Наверное, потому, что ты испуган и беспомощен. Как бы ты ни усердствовал, ситуация продолжает ухудшаться, причем для вас обоих. Чем больше ты стараешься, тем безнадежнее кажется положение вещей.
- И я все время буду так думать?
Мама обняла меня и притянула к себе.
- Да, - сказала она. - Боюсь, что да.
* * *
На следующий день Джейми не смогла встать. Она была слишком слаба для прогулок, поэтому мы читали Библию у нее в комнате. Через несколько минут она заснула.
Прошла неделя; Джейми становилось хуже, она слабела. Прикованная к постели, она казалась маленькой, как ребенок.
- Джейми, - умоляюще спрашивал я, - что для тебя сделать?
Джейми, милая Джейми, она теперь спала сутками, даже когда я с ней разговаривал, и не просыпалась при звуках моего голоса; ее дыхание было редким и слабым. Я сидел у постели, часами смотрел на нее и думал о своей любви. Прижимал руку Джейми к своему сердцу и чувствовал, как исхудали ее пальчики. Мне хотелось плакать, но вместо этого я отворачивался к окну.
Почему, размышлял я, мой мир внезапно рухнул? Почему это случилось именно с ней? Не кроется ли в этом какой-нибудь важный жизненный урок? Может быть, все случившееся, как сказала бы Джейми, воля Божья? Может быть, Бог хотел, чтобы я в нее влюбился? Чем дольше спала Джейми, тем сильнее я ощущал ее присутствие, хотя ответов на вопросы по-прежнему не находил.
За окном все утро шел дождь. День стоял пасмурный, но к вечеру сквозь облака пробилось солнце. Появились первые признаки весеннего пробуждения природы: деревья покрылись почками, и листья ждали подходящего момента, чтобы развернуться и встретить лето.
На столике у кровати я увидел несколько вещей, которые были дороги Джейми: фотография Хегберта с дочерью на руках (ее первый школьный день) и открытки, которые прислали ей приютские дети. Я взял ту, что лежала сверху, и открыл. Написанные цветным карандашом слова гласили:
«Пожалуйста, поправляйся скорей. Я скучаю по тебе».
Это написала Лидия - та самая девочка, которая уснула на коленях у Джейми в сочельник. Вторая открытка выражала те же пожелания, но особенно меня привлек рисунок, сделанный мальчиком по имени Роджер. Он изобразил птичку, порхающую над радугой.
Задыхаясь от слез, я отложил открытку. Смотреть дальше было нестерпимо. Кладя открытки обратно на столик, я заметил газетную вырезку, потянулся за ней и обнаружил, что это статья, посвященная «Рождественскому ангелу» и опубликованная в воскресной газете на следующий день после спектакля. В статье поместили фотографию. Единственный снимок, где мы с Джейми были вместе.
Казалось, это произошло так давно. Я поднес вырезку к глазам и вспомнил свои чувства к Джейми тем вечером. Пристально рассматривая фотографию, я искал какие-либо признаки того, что Джейми знала о предстоящем ей испытании. Не сомневаюсь, она знала - но лицо оставалось безмятежным. Точнее, оно лучилось счастьем. Я вздохнул и отложил статью.
Библия по-прежнему лежала раскрытой там, где я ее оставил; хотя Джейми спала, я ощутил необходимость почитать. Я начал наугад и прочел следующее:
«Говорю это не в виде повеления, но усердием других испытываю искренность и вашей любви».
Снова подступили слезы; когда я уже готов был разрыдаться, значение этих слов вдруг стало предельно ясно.
Бог наконец ответил мне, и я понял, что делать.
Я бы не сумел добраться до церкви быстрее, даже если бы ехал на машине. Срезал всюду, где только было можно, - пересекал чужие дворы, перескакивал через заборы, а однажды даже пролез чьим-то гаражом. Пригодилось все, что я узнал о городе, пока рос; и хотя меня трудно было назвать хорошим бегуном, в тот день я мчался, подгоняемый своим предназначением.
Мне было все равно, как я буду выглядеть по прибытии, - подозреваю, Хегберту тоже. Когда я наконец влетел в церковь, то замедлил шаг, чтобы отдышаться, и направился прямо к нему.
Хегберт взглянул на меня, и я понял, отчего он здесь. Войти он не предложил - просто отвел взгляд и снова уставился в окно. Дома он занимал себя, с какой-то маниакальной настойчивостью наводя чистоту. Здесь же, напротив, по комнате были разбросаны книги и бумаги, как будто никто не прибирался неделями. В церкви Хегберт думал о Джейми; сюда он приходил плакать.
- Преподобный Салливан... - негромко окликнул я.
Он не ответил, но я все равно вошел.
- Я хочу побыть один, - хрипло произнес Хегберт.
Священник выглядел старым и измученным, как израильтяне из Давидовых псалмов. Лицо у него осунулось, волосы заметно поредели. Ему еще в большей мере, нежели мне, приходилось крепиться в присутствии Джейми, и он устал от постоянного напряжения.
Я подошел к столу.
- Пожалуйста, - попросил Хегберт. Его голос прозвучал умоляюще, как будто у священника недоставало сил бороться даже со мной.
- Мне нужно с вами поговорить, - твердо сказал я. - Я бы не стал настаивать, если бы дело не было крайне важным.
Хегберт вздохнул; я опустился на тот же самый стул, на котором сидел, когда просил разрешения пригласить Джейми в ресторан.
Священник выслушал меня.
Когда я закончил, Хегберт наконец обернулся. Не знаю, о чем он думал, но, слава Богу, он не сказал «нет» - молча вытер глаза и снова принялся смотреть в окно.
Наверное, Хегберт был слишком изумлен, чтобы говорить.
Я снова бежал без устали: решимость придала мне сил. Добравшись до дома Джейми, я ворвался без стука; сиделка, дежурившая в спальне, вышла на шум. Я не дал ей произнести ни слова.
- Она проснулась? - спросил я, одновременно обрадованный и испуганный.
- Да, - отозвалась женщина. - Спрашивала, где вы.
Я извинился за растрепанный вид и поблагодарил сиделку, а затем попросил оставить нас наедине и вошел в комнату, прикрыв за собой дверь. Джейми была бледна, очень бледна, но она улыбнулась, и я понял, что моя любимая продолжает бороться.
- Привет, Лэндон, - чуть слышно сказала она, - спасибо, что пришел.
Я придвинул стул, сел и взял ее за руку. В животе у меня стянулся тугой узел, когда я увидел Джейми, на глаза навернулись слезы.
- Я заходил раньше, но ты спала.
- Да... прости. Не могу с собой совладать.
- Не извиняйся.
Джейми слегка приподняла руку, и я коснулся ее губами, а затем наклонился, чтобы поцеловать в щеку.
- Ты любишь меня? - спросил я.
Она улыбнулась:
- Да.
- И хочешь, чтобы я был счастлив?
Когда я задал этот вопрос, сердце у меня бешено заколотилось.
- Конечно.
- Значит, ты бы все для меня сделала?
Джейми смотрела в сторону; она заметно погрустнела.
- Даже и не знаю, что я теперь могу сделать, - мягко сказала она.
- Но ты бы сделала, если бы могла?
Не могу описать, что я чувствовал в ту минуту. Любовь, гнев, скорбь, надежда, страх - все сразу. Джейми с любопытством взглянула на меня, и я задышал ровнее. Вдруг понял, что никогда не испытывал таких чувств, как сейчас. Встретив ее взгляд, я в миллионный раз пожелал, чтобы можно было все исправить. Я бы отдал жизнь, чтобы спасти Джейми. Мне хотелось поделиться с ней своими мыслями, но тут она заговорила, и буря в моей душе улеглась.
- Да, - подтвердила она слабым голосом, но уверенно. - Сделала бы все.
Наконец совладав с собой, я снова поцеловал Джейми, провел пальцами по щеке и поразился, какая у нее мягкая кожа, какие добрые глаза. Если уж не в моей власти было исцелить любимую, то я по крайней мере мог дать ей то, о чем она всегда мечтала.
Именно это подсказывало сердце.
Джейми уже дала мне ответ, которого я искал и ждал. Это случилось, когда мы сидели перед дверью мистера Дженкинса, директора приюта.
Я улыбнулся; Джейми ответила слабым пожатием руки, как бы всецело доверяясь мне. Ободренный, я придвинулся ближе и собрался с духом. А потом спросил:
- Ты выйдешь за меня замуж?