Глава 27
Вивьен
Тишина — хуже крика. Хуже боли. Хуже даже смерти.
Когда тебя кто-то покидает — навсегда или временно — ты хотя бы знаешь. Тебе говорят. Произносят. Уходят. Дверь хлопает. Или не хлопает. Но хоть что-то происходит.
А здесь — ничего. Ни сообщений. Ни звонков. Ноль. Пустота, в которой тонет даже голос разума.
Я просыпалась каждый день с одним и тем же движением — рукой к телефону. Сначала лента новостей, потом сообщения, потом история звонков. Я ловила себя на том, что проверяю его профиль даже тогда, когда он и так вверху чата. Как будто он мог... появиться. Написать что-то. Слово. Пиктограмму. Просто — «жив».
Ночами я не спала. Лежала на боку, закутавшись в одеяло до ушей, слушая, как в доме скрипят стены, как часы щёлкают в коридоре. Пару раз я даже выходила на балкон — просто чтобы убедиться, что не схожу с ума. Или, может, всё-таки схожу.
— Он вернётся, Вивьен, — сказала Клара. Она сидела напротив на диване, с кружкой мятного чая. — Ты же знаешь его. Он не из тех, кто исчезает просто так.
— А если он... — я замолчала. Даже подумать страшно.
— Он не мёртв, — Клара сказала это резко. Слишком резко. Как будто сама боялась поверить.
Я писала Алехо. Раз. Второй. Десятый. «Где он?», «Ты с ним?», «Дайте мне хоть что-то». Ни прочитано, ни получено. В какой-то момент я перешла на голосовые. Потому что голос — он хоть как-то звучит, хоть как-то передаёт то, что я чувствовала. Но даже они — в пустоту.
На четвёртую ночь мне приснился Рафаэль. Он стоял у моря, в своей чёрной рубашке, с прищуром. Волны били по камням. Он смотрел на меня, и ветер шевелил его волосы. А потом он шагнул в воду. Не обернулся. Не сказал ни слова. Просто исчез. Я проснулась в слезах, с криком. Подушка была мокрая. И сердце будто кто-то сжал ладонями.
— Я больше не могу, — сказала я Кларе. — Мне нужно туда.
— Ты уверена?
— Да. Пусть это глупо. Пусть ничего не найду. Но хотя бы попробую.
Я не могу просто сидеть и ждать, как будто его не было.
Вечер опустился на Леричи влажной тяжестью. Воздух был полон солью и ожиданием, будто город что‑то знал, но молчал. Я всё ещё жила в доме Рафаэля, не потому что некуда было идти, а потому что обещала — остаться. Как будто, пока я внутри этих стен, он ближе. Его рубашка всё ещё висела на спинке стула, кружка с отпечатком губ стояла на полке. Я не могла выкинуть даже пустую бутылку из-под его геля для душа. Казалось, стоит только повернуть голову — и он войдёт. Но этого не случалось.
Я стояла у чемодана, не зная, что в него класть. Вещи, билеты, адреса — всё бессмысленно, если ты не знаешь, куда едешь. Рафаэль говорил: Уругвай. Говорил о прошлом, о бегстве, о мафии, о смерти. Но ни разу — о конкретном месте, о людях, о родных. Там, где всё началось. Там, куда он никогда не хотел возвращаться.
Я не знала, с чего начать. Монтевидео? Пригород? Может, он из маленького города на границе? Может, он уже мёртв? Мысли скакали, как бешеные. Рафаэль был закрытым даже в своей близости. Он открывался кожей, руками, тишиной, но не фактами. Всё, что у меня было — его имя, обрывки фраз, акценты, и ощущение, что он где-то там. Жив или нет — я не знала. Но сидеть сложа руки — было невыносимо.
Я решила, что поеду. Пусть вслепую, пусть наощупь, но поеду. Я буду ходить по улицам. Смотреть в глаза. Искать его лицо в прохожих. Я не знала, увижу ли его. Но я знала: если не поеду — сойду с ума.
СМИ не унимались. За забором снова столпились камеры, вспышки, чужие голоса. "Дочь мафиози", — кто-то крикнул вчера. Я не реагировала. Но сегодня — не могла рисковать. Мы с Кларой вышли через боковой вход, через старый сад, который уходил в соседний переулок. Она вела машину, плотно сжав губы, будто боялась, что я передумаю. Я не передумывала. Сердце било в груди так громко, что казалось — дрожат стёкла.
— Уверена? — спросила она, когда мы свернули на объездную, минуя основную дорогу, где дежурили репортёры.
Я кивнула, глядя в окно. — Не уверена, что найду. Но уверена, что если не поеду — не прощу себе.
На подъезде к аэропорту я стиснула ладони. Всё внутри горело: от страха, от волнения, от чувства, что я делаю шаг в пустоту.
Аэропорт шумел. Гудел голосами, лязгом тележек, объявлениями в динамиках, которые сливались в неразборчивую кашу. Люди шли во всех направлениях, держа за руки детей, таща чемоданы, спеша куда-то, будто спасаясь от чего-то. А я стояла в этом потоке, словно капля в аквариуме, которая не плывёт — просто висит в воде. Всё вокруг — размытое, слишком громкое, слишком яркое. Мои пальцы крепко сжимали паспорт и билет, будто от этих двух вещей зависела моя жизнь.
Я прошла контроль, села у выхода на посадку и уставилась в стеклянную стену. Там, за ней, стояла громоздкая машина, что должна была унести меня в другую страну. В животе — тошнотворная тяжесть. Не страх, нет. Неуверенность. Я не знала, куда еду. Не знала, где искать. Я даже не была уверена, что он жив. Но не поехать я не могла. Каждый час без вестей сжимал в груди клещи. Клара пыталась говорить со мной, удерживать, но я видела в её глазах — она понимает. Понимает, что если я не попробую, то сойду с ума.
В самолёте я оказалась у окна. За стеклом клубились облака. Я обняла себя за плечи и отвернулась от мира. Меня трясло, но я старалась дышать ровно. Вспоминала. Рафаэля, его глаза, его голос в утренней тишине, руки на моей талии, как он гладил мои плечи, когда я плакала. Как молчал, но молчание его было громче любых слов. Я прижалась лбом к прохладному стеклу. Это было не путешествие. Это была попытка удержать в живых ту часть себя, которая исчезла вместе с ним.
По прибытии в Уругвай меня обдало влажным воздухом, густым, как пар в ванной. Город встречал звуками другого языка, непривычного ритма. Всё — другое: вывески, запахи еды с уличных лотков, даже свет падал иначе. Так светит солнце в мире, где ты чужая. Я стояла у выхода из аэропорта, как турист без карты, без багажа, без цели. Люди проходили мимо. Никто не знал меня. Никто не знал, зачем я здесь.
Я взяла такси. Водитель смотрел на меня в зеркало, задавал вопросы. Я кивала, иногда что-то бормотала. Сказала адрес — отель, найденный наспех ночью, скромный, недалеко от центра. Вокруг мелькали здания, старые, с облупившейся штукатуркой, и новые — стеклянные, блестящие. Мотоциклы сновали между машинами, на улицах играли дети. А я — всё так же в своей тишине, в коробке, которую сама себе выстроила.
Отель оказался двухэтажным, с блеклой вывеской и вежливым администратором. Номер был чистым, но тесным. Я бросила сумку на стул и просто села на кровать. Никаких рыданий. Никаких истерик. Просто... пустота. Внутри не осталось ни капли сил. Только одно чувство — необходимость. Найти его. Живого. Или, если на то пошло, хотя бы правду.
Я достала телефон. Снова. Писала Алехо. Писала Рафаэлю. Проглатывала пустой экран, как пуля, влетающую прямо в сердце. Ни одного «прочитано». Ни одного «онлайн». И с каждой попыткой мне казалось, что я становлюсь меньше. Как будто куски меня осыпаются, как штукатурка с домов за окном.
На улице стемнело. Я вышла. Город ночью жил другой жизнью — тёплой, пыльной, и полной запахов. Продавцы махали руками, кто-то пел вдалеке. Я шла, словно сквозь мираж. Заглядывала в лица. Искала взгляд, походку, силуэт. Ничего. Только улицы, шум и одиночество.
Когда я вернулась в номер, не зажгла свет. Просто села у окна и смотрела на уличный фонарь. Он мигал. Точно как я. Слабый, мерцающий, но пока ещё работающий. И я пообещала себе — завтра пойду искать. Ходить. Спрашивать. Смотреть в глаза каждому, кто может знать его. Я не отступлю. Я приехала за Рафаэлем. Даже если он сам об этом не знает.
Мне снился он.
Не как тень. Не как образ издалека. А настоящий — тёплый, живой, с чуть хриплым голосом и ладонью, скользящей по моим волосам. Я лежала в той самой кровати, в отеле, где остановилась после прилёта. Простыни мятые, кондиционер гудит. И он — рядом. Рафаэль. Как будто не исчезал. Как будто всё это было только дурным сном.
— Не беспокойся, малышка, — шептал он. — Я с тобой. Всегда.
Я повернулась к нему. Его рука легла мне на щёку. Такой знакомый жест. Его дыхание коснулось моего лба. Я чувствовала запах — тот самый, свежий, тёплый, немного горьковатый, как еловая смола. Запах дома. Запах безопасности.
Я хотела что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Только смотрела в его лицо, в эти глубоко посаженные глаза, в эту упрямую линию губ. И он улыбался. Такой спокойной, настоящей улыбкой, которую я не видела с тех пор, как всё рухнуло.
Он снова провёл ладонью по моим волосам.
— Я рядом, — повторил. — Не сомневайся. Даже если меня не видно.
И в этот момент моё тело вдруг дёрнулось — рывком, как будто изнутри кто-то стукнул кулаком по груди. Я открыла глаза. Комната была пуста.
Кондиционер гудел. Простыни смяты. Подушка — холодна с одной стороны. Я сидела на кровати, оглушённая, с приоткрытым ртом. Пустота казалась громче всех звуков. Я потянулась — нет. Его не было.
Утро не началось. Оно просто вытекло из ночи — серое, сырое, как влажная простыня. Я стояла у окна и смотрела на улицу, где всё было чужим. Даже ветер казался другим — будто дул не в лицо, а в душу. Монтевидео был не городом, а лабиринтом. И я в нём — без нити.
Я вышла рано. На углу купила кофе в пластиковом стаканчике и поняла, что он не пахнет Рафаэлем. Весь город не пахнет им. Я шла по улицам, что казались одинаковыми: старые фасады, облупленные ставни, заброшенные магазины, выцветшие вывески. Ни один взгляд не задерживался на мне.
У первой кофейни я спросила:
— Простите... здесь когда-нибудь бывал мужчина... высокий, волосы тёмные. Имя — Рафаэль. Или Рауль.
Бариста, седой и с кожей, как пергамент, пожал плечами:
— Тут все с акцентами. А Раулей у нас пол-Монтевидео.
В такси водитель жевал зубочистку и молчал. Я достала фотографию — единственную, сделанную на старую плёнку на побережье в Леричи. Показала.
— Этот человек. Вы не знаете его?
Он пригляделся, пожал плечами:
— Может, видел. А может, нет. Много лиц, синьора.
Я выходила на старый рынок, где пахло рыбой и специями. Женщины сидели за лотками с тканями и фруктами. Я спросила у одной, молодой, с длинными чёрными волосами:
— Этот мужчина... вы видели его?
Она долго смотрела на снимок, потом покачала головой.
— Нет, синьора. Простите.
Дальше — улица, похожая на квартал, что Рафаэль как-то описывал: с граффити, с гулким эхо от шагов. Я искала глазами хоть что-то — надпись, знак, что угодно. И снова — ничего.
Я прошла мимо магазина электроники, мимо парикмахерской, где в кресле спал старик, и зашла в ещё одну забегаловку. Пахло пережаренным маслом и кофе. За барной стойкой стоял парень лет двадцати, с наушником в ухе.
— Извините... — Я показала фото.
Он посмотрел, усмехнулся:
— Красавец. Ваш парень?
— Да, — кивнула я.
Он покачал головой:
— Не видел. Но если увижу — скажу, что ищет тебя.
Я вышла. К полудню ноги гудели, как барабаны. Я шла по наитию, без карты, просто вперёд. Словно он мог быть за углом. Или вдруг выйти из машины. Или просто крикнуть моё имя.
Рафаэль. Рауль. Кто ты сейчас?
Я села на скамейку в тени пальмы. Кто-то играл на гитаре вдалеке. Дети смеялись. А я смотрела на фото, которое держала в руках весь день. Он смотрел в кадр, улыбаясь. Я коснулась бумаги пальцем.
— Где ты? Где?..
И ответа не было.
Я свернула в маленькую улочку, где запах кофе был плотнее воздуха. Усталая, почти отрешённая, вошла в ближайшую кофейню — не выбирая, не думая. Просто шла за инстинктом.
Внутри было тихо. Потолок низкий, лампы тёплые, стены в облупленной краске. За барной стойкой стояла женщина в возрасте — её руки двигались машинально, как будто она здесь всю жизнь варит этот кофе. Я подошла, не произнося ни слова, просто указала на чашку.
И тут я услышала гитару.
Не музыку. Мелодию. Пальцы, щиплющие струны с какой-то небрежной мягкостью. Не было слов, но каждая нота попадала под рёбра. Я обернулась. У стены сидел уличный музыкант, босой, с закрытыми глазами, и играл... что-то, что я не могла точно вспомнить. Но тело узнало. Сердце отозвалось, как будто в комнате вдруг стало слишком тесно для всех эмоций.
Это была та же мелодия, что как-то играл Рафаэль. Неполная. Разорванная. Но она осталась где-то в моей памяти, в его плече, в его дыхании за моей спиной в ту ночь, когда лил дождь. Когда он называл меня ведьмой и держал как нечто самое живое.
Я стояла, вжавшись спиной в деревянную стойку, и смотрела на музыканта. А потом, не думая, достала телефон.
Открыла чат.
Рафаэль. Рауль. Кто бы ты ни был сейчас.
Пальцы дрожали, но я писала быстро, как будто боялась, что передумаю:
"Если ты жив.
Если ты читаешь это.
И просто не хочешь меня видеть — скажи.
Найди в себе хоть каплю храбрости. Скажи мне, что ты не хочешь больше быть рядом.
Но не исчезай вот так. Не оставляй меня здесь — без голоса, без ответа."
Отправить.
Экран мигнул. "Доставлено". Но не "прочитано".
Я сжала телефон в руке, как нож. Сердце колотилось. Глаза заслезились. И тут меня накрыло.
Гнев.
Не печаль. Не тоска. А чистая, яростная злость.
— Чёрт тебя побери, — выдохнула я вслух, не обращая внимания на прохожих.
Я выскочила на улицу. Пальцы сжимали рюкзак. В груди пульсировало: как он мог? Как он мог оставить меня там, в том доме, среди тьмы, в руинах, а теперь — просто молчать?
Я села на бордюр. Асфальт был тёплым. Из глаз лились слёзы, и я позволила себе выть — глухо, как раненый зверь, не стыдясь ни прохожих, ни самого города.
Он был моим спасением. Моей катастрофой. Моей силой. Моим провалом.
И теперь — он стал ничем.
Но если он всё же жив... он обязан мне ответ.
Третий день в Монтевидео встретил меня тёплым ветром и таким же тёплым равнодушием. Я сидела у окна в кафе на углу и мешала ложкой кофе, который не собиралась пить. Моё отражение в стекле казалось чужим. Лицо — без цвета. Глаза — как будто подернулись пеплом. Усталая. Потерянная. Я искала Рафаэля как будто в старом сновидении, которое никак не сбывается. Просто идёшь по улицам, ловишь лица — и в каждом видишь почти его. Почти. Но не его.
Когда на телефон пришло сообщение от отца, я не сразу решилась открыть. Экран мигнул сухо: «Хочу поговорить. Когда вернёшься — дай знать». Я смотрела на эту фразу минут десять. Не от нежности, а потому что внутри поднялось что-то знакомое: долг, ответственность, печаль, которую нельзя больше отодвигать.
Я поняла — хватит. Монтевидео не ответит. Здесь нет ни его, ни следов. Ни зацепок. Только моя тоска и мусор на улицах. Я расплатилась, вышла и сразу вызвала такси до аэропорта. В сумке почти ничего не было. Одежда, паспорт, пустая записная книжка. Я вернулась ни с чем — и всё равно чувствовала, что отдала здесь какую-то часть себя.
В самолёте я не плакала. Я сидела у окна и смотрела на линии облаков, как на нарисованную карту. Где-то там — Рафаэль. Или его больше нет. Или он есть, но без меня. Я не знала, какая из версий страшнее. Просто сидела, вцепившись в подлокотники, пока не приземлились.
Леричи встретил шумом прибоя и запахом соли. Вроде ничего не изменилось, но всё казалось другим. Я словно вернулась в город после войны — только эта война была внутри. Цвета казались неуместными. Люди — слишком спокойными. Я еле дышала.
Клара встретила меня у дома. Она не сказала ни слова. Просто обняла. Сильно, по-настоящему. Я не сопротивлялась. Впервые за последние дни позволила себе прижаться. Не из слабости — из усталости.
— Пойдём домой, — сказала она, тихо, и я кивнула.
Я молчала весь путь до квартиры Рафаэля. До сих пор не смогла покинуть его дом, хотя каждое утро обещала себе собрать вещи. Но не могла. Это было последним, что оставалось от него. Его запах. Его чашки. Его простыни.
Я зашла внутрь и сразу почувствовала: пусто. Его нет. Как будто никогда и не было. И всё же — я заперла дверь. На замок.
Вивьен Россо. Вернулась.
Но кем? И к кому?