Глава 25
Я проснулась от резкого толчка в груди — словно кто-то выдернул меня из темноты. Несколько секунд не понимала, где я. Потолок был чужим, стены — тоже. Плед на плечах он пах выстиранным, но не моим. Тело ныло, и внутри головы пульсировала тупая, вязкая боль. И только постепенно, словно рваные кадры, возвращались воспоминания: заброшенный дом, Похититель, верёвки, паника, Рафаэль, выстрел.
Я села, натягивая плед до подбородка. Дрожь прошла по телу, будто холод добрался до костей. На лице саднили ссадины, плечо болело, колено пульсировало. И главное — я впервые видела, как умирает человек. Передо мной. Похититель рухнул на пол, безжизненный, как тряпичная кукла, кровь расширялась тёмным пятном... Я закрыла глаза, пытаясь стереть картинку, но она только резче въедалась в память.
Рафаэль был рядом. Тихий, сосредоточенный, напряжённый. Он промывал мои раны, осторожно, будто боялся дотронуться сильнее. В его руках было что-то мягкое и виноватое одновременно.
— Прости, — сказал он. — Прости, что допустил это.
Я смотрела на него, но во мне не находилось ни одного слова. Голос будто отрезало, а слёзы не шли. Тело не слушалось, как чужое.
Он сказал, что приготовит кофе, и ушёл на кухню. Оставил меня сидеть в тишине, завёрнутую в плед, будто в кокон. Я смотрела в одну точку и чувствовала себя выбитой из реальности. Как будто я провалилась в чей-то чужой сон. И знала — во мне что-то треснуло. Что-то важное.
Когда он вернулся и протянул мне чашку, я взяла её, но пить не смогла. Мы сидели рядом, в той гулкой тишине, где каждое невысказанное слово весит больше, чем любое признание.
И я чувствовала: он готовится уйти. Это читалось в его взгляде, в его дыхании, в том, что он избегал моих глаз. Он хотел исчезнуть. И я... не могла попросить остаться. Не после всего этого. Не в таком состоянии.
Но внутри меня всё кричало.
Я смотрела в чашку, будто там мог быть выход. Будто пар мог забрать с собой последние часы — страх, кровь, выстрел, его лицо, когда он нажал на курок.
Пустота внутри была хуже боли. Никаких эмоций, только страх застрять в этом навсегда.
Он был рядом — тёплый, живой, реальный. И одновременно — будто уже на расстоянии нескольких миров. Я чувствовала, как он собирает себя по кускам, чтобы уйти.
И я не хотела этого. Ни секунды. Не сегодня. Не сейчас.
Мне хотелось, чтобы он просто остался. Сидел рядом. Молчал. Дышал. Был. Чтобы не превращался в очередного призрака, который исчезает, когда становится страшно.
— Рафаэль... — выдохнула я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
Он поднял глаза. Медленно. Осторожно.
— Не уходи, — сказала я. — Мне... правда сейчас страшно. Я не хочу, чтобы ты исчез.
Он долго молчал. Так долго, что у меня сводило дыхание. Его тишина давила больше любого отказа. Но я смотрела ему прямо в глаза. Не моргала. Не позволяла себе отвлечься. Словно боялась: стоит мне отвести взгляд — и он растворится.
Наконец он вздохнул — устало, тяжело.
Он сказал, что ему нужно уехать. В другой город. Закончил старое дело. Последнее.
Он извинялся. Говорил, что злился на себя. Что ненавидел то, что я вообще оказалась рядом с Похитителем. Слушая его, я лишь крепче сжимала плед. У меня просто не было сил спорить.
Он пообещал, что это ненадолго. Я кивнула. Неуверенно. Хрупко.
И молча думала: только не ври.
Он наклонился ближе, положил ладонь на мою руку. Тёплую, уверенную, настоящую.
Сказал, что пока его не будет, люди, которым он доверяет, будут следить за мной. Меня никто не увидит, никто не тронет. Ни на шаг.
Я смотрела на него, и в моём взгляде было всё, что я не могла произнести: усталость, страх, маленькие остатки веры... и надежда. Тонкая, как стекло.
— Просто вернись, Рафаэль, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он чуть улыбнулся. Едва заметно. Так, будто сам не до конца верил, что имеет право.
И тогда он сказал спокойно:
— Ты останешься здесь. В моём доме. Без возражений.
Я не спорила. Не могла. Внутри всё стягивалось в тугой узел, словно тело само заранее готовилось к холоду без него. Мы не говорили о времени — только когда он уточнил, что вылет уже вечером, я почувствовала, как что-то проваливается.
— Через два часа я уезжаю, — сказал он. — У нас есть один. Может, чуть больше.
Один час. Меньше, чем сон. Меньше, чем краска сохнет на холсте. Меньше, чем нужно, чтобы сказать «останься» и чтобы это было услышано.
Я стояла у окна, закутанная в его плед, и смотрела на серое небо. Оно не плакало. Оно просто смотрело в ответ. Как он.
Рафаэль подошёл со спины, обнял. Я не обернулась. Только закрыла глаза.
— Не надо быть сильной, — прошептал он. —Я всё остальное возьму на себя.
Он поцеловал меня в лоб — прямо в ссадину, аккуратно, словно мог своей кожей облегчить боль. Потом — в висок, в выбитую бровь, в разбитую скулу. С такой нежностью, от которой тело не знало, дрожать ли от боли или от тепла.
Слёзы пришли неожиданно. Горячие, как будто из самой груди.
Когда он поцеловал меня в губы — этот поцелуй был как нож. Мягкий, тёплый — но внутри с привкусом соли. Моей соли. Моей печали. Он поцеловал меня так, будто мы оба знали: этого должно хватить надолго. И никто из нас не знал — насколько надолго.
— Ты справишься, — сказал он, прижавшись лбом к моему. — Ты сильнее, чем ты думаешь. А я... Я вернусь. Очень скоро.
Я снова кивнула. Не потому что верила. А потому что хотела верить. Это было всё, что у меня осталось.
Мы устроились на диване. Он обнял меня, как будто это был не прощальный час, а обычный вечер. Его ладонь гладила мои плечи, мою спину, мою шею. Словно повторял: «Ты здесь. Ты цела. Ты моя».
Я плакала молча. Слёзы просто стекали по щеке, по шее, куда-то в подушку. Рафаэль ничего не говорил.
Я заснула в его объятиях. С горечью, с пустотой, с его дыханием в волосах.
Когда я проснулась, в комнате было странно светло — не от солнца, а от чего-то стерильного, как будто весь дом вымели изнутри. Рафаэля не было. Не рядом. Не в соседней комнате. Не в доме.
Плед, в который он меня закутал, всё ещё хранил его тепло. Но уже не согревал. Я лежала, прислушиваясь — к воздуху, к звукам, к себе. Ничего. Ни шагов, ни голоса с кухни. Только медленный гул внутри, как от переохлаждения.
Я поднялась, ступая босыми ногами по тёплому полу. Каждое движение отзывалось болью: ссадины, сбитое колено, плечо, натёртое бинтами. Ран слишком много, чтобы тело молчало. Но я всё равно шла — в коридор, потом на кухню. Никого.
Записки не было. Только тишина, пахнущая тем, чего больше нет.
Я не выдержала — села прямо на пол, прислонившись к стене, и уставилась в противоположную стену. Рафаэль ушёл. «Это всего на день или два» говорил он.
Но я знала, что за этими словами скрывается нечто большее. Что-то опасное. Что-то, куда меня не пускают. И, главное, не спрашивают, готова ли я ждать.
Телефон лежал на подоконнике. Я взяла его с неохотой — будто это был якорь, к которому не хотелось привязываться. Несколько уведомлений. Почта. Сводка новостей.
И одно. Одно слово, которое словно снесло мне воздух из лёгких.
«Россо» — заголовок всплыл как ярлык, как метка. Я открыла ленту.
«Империя Россо: поставки оружия, офшоры, расследование. Арестована группа директоров. Владелец Лоренцо Россо — под следствием.»
Я не почувствовала удара. Но тело сжалось. Как будто в грудную клетку вдавили пресс.
Я набрала номер брата — руки тряслись. Он не ответил. Ни на первый, ни на второй звонок. Только короткие гудки. Я повторяла — как мантру. Но никто не взял трубку.
Паника. Или что-то похожее. Не орущее — а стекающее внутрь. Как будто я теряла опору не с криком, а молча, падая в собственную грудь.
Когда зазвонил входящий — я не сразу поняла, откуда звук. Клара.
— Алло, — голос сорвался.
— Ты читаешь? — без прелюдий. — О твоем отце везде пишу и обвиняют в новостях.
Я не знала, что ответить.
— Вив, ты как?
Я сглотнула, держась изо всех сил.
— Приезжай, — выдохнула. — Просто... пожалуйста, приедь.
— Уже еду.
И только тогда я позволила себе опереться на стену и закрыть глаза. На секунду. На вдох. Чтобы собраться. Чтобы не рассыпаться. Потому что теперь — всё менялось. Не только в СМИ. Внутри меня тоже.
Когда в дверях появилась Клара, я сначала не смогла пошевелиться. Не могла встать, позвать, даже дотянуться до ручки. Я просто стояла посреди кухни, прижав ладони к животу, будто боялась рассыпаться. Дыхание было коротким, будто кто-то тянул за нитку внутри грудной клетки.
— Вив... — Она вошла без стука. — Господи... Вивьен!
Она подбежала ко мне — и впервые за всё наше знакомство я увидела у неё лицо, не прикрытое ни иронией, ни шуткой. Только шок. Открытая боль. Я поняла, как выгляжу, только когда её руки обняли меня, дрожащую, сбитую, с подглазьями цвета тени, которую даже самая стойкая тоналка не скроет.
— Что случилось? Что с тобой?
Я не ответила. Только вцепилась в неё, как будто это могла быть мама. Как будто если сожму крепче — всё исчезнет.
— Кто это сделал? Где Рафаэль?
И тогда всё прорвалось. Слова — обрывками, через хрип, через слёзы, которые вырывались вопреки воле. Я бормотала, как в бреду:
— Он умер... Я видела... видела, как он умер... — губы дрожали, руки сжимались в кулаки. — Я не смогла... Я ничего не могла сделать... этот... похититель... он... он держал меня... я...
Клара не перебивала. Только гладила по спине и качала, как качают детей, которые больше не могут держать вес реальности.
— Папа... — я почти задыхалась. — Его арестовали... Нико не берёт трубку... Я ничего не знаю... Ничего!
Она повела меня к дивану. Усадила аккуратно, как фарфоровую куклу. Села рядом, взяла за руки. И сказала спокойно, почти шёпотом:
— Ты сейчас дома. Ты в безопасности. Всё остальное — потом. Пожалуйста, просто дыши.
— Я... не знаю, как.
— Тогда я буду рядом, пока ты не вспомнишь.
Клара принесла воды, таблетку. Я послушно выпила, не спрашивая что. Горло было как в песке, язык не шевелился.
— Ты не можешь сейчас выходить. Посмотри на себя, — мягко, но твёрдо сказала она. — Твоё лицо... ссадины, синяки... Ты вся как открытая рана.
Я кивнула. Слов не было. Только пустота, в которую капал голос Клары — как вода на раскалённый металл.
— Дай себе время. Посиди дома. Приведи себя в порядок. Потом мы вместе решим, что делать с отцом. С Нико. С этой... — она махнула на телефон — ...сранью, что сейчас творится в мире.
Потом она добавила:
— А ещё... сначала мы решим, как поставить тебя на ноги. Физически. И психически.
Только к вечеру, когда она ушла в душ, я снова взяла в руки телефон. Открыла чат с Рафаэлем. Пальцы сами нажали кнопку вызова.
— Абонент недоступен, — сказала ровным голосом автоответчица.
Я нажала снова. И снова.
— Абонент недоступен.
Сердце сжималось. Я видела, как исчезают прочитанные галочки под последними сообщениями. Как будто он просто... испарился. Снова.
Я набрала Алехо. То же самое. Пусто.
Рафаэль обещал, что это на день-два. Но если бы он мог — он бы ответил. Хоть как-то. Он бы нашёл способ.
Я сидела, прижав телефон к груди, как будто это могло восстановить связь. И тогда из комнаты выглянула Клара. В её глазах — усталость, но и решимость.
— Возможно, он в самолёте. Или в зоне без связи. Или специально выключил всё, чтобы не засекли. Он бы не исчез просто так, Вив. Подожди эти два дня. Потом начнёшь его доставать. Пока — просто побудь здесь.
Я только кивнула. Потому что знала — она права.
Но правды это не облегчало.
Мысли собирались медленно, как вода в трещинах камня. Иногда — резким приливом, как холодная волна, когда забываешь, где вверх. Иногда — едва ощутимо. Но всё равно приходили. Клара всегда рядом. Она не спрашивала, не выспрашивала, не пыталась вытянуть из меня больше, чем я могла вынести. Просто варила кофе, ставила рядом тарелку с чем-то тёплым, и иногда касалась моей руки, когда я терялась в своих мыслях. И этого было достаточно, чтобы не развалиться окончательно.
Но каждый раз, когда я закрывала глаза — приходило лицо Похитителя. Вспышка выстрела. Его тело, упавшее назад. Шум. Рывок. Кровь. Рафаэль, стоящий над ним, тяжело дышащий. Я пыталась оттолкнуть это, но оно возвращалось, как плотно вбитый гвоздь в древесину — каждый взгляд внутрь себя наталкивался на него. Это не проходило. Оно не уходит после ночи сна или объятий. Оно просто замирает внутри, как животное, выжидающее, когда ослабишь хватку.
А рядом с этим — новостные ленты. Лицо отца. Слова: "Оружие", "сеть", "арест". Всё то, что он так тщательно скрывал от меня, теперь раскладывали по заголовкам чужие руки. Я чувствовала себя обнажённой перед миром, незащищённой, как человек в тонкой рубашке на льду. Всё, что казалось прочным, расползалось. И Рафаэль... его не было. Ни звонка, ни сообщения. Только пустой экран, бесконечные гудки и попытка не сойти с ума от неизвестности.
Иногда, в особенно тихие минуты, я начинала убеждать себя, что всё ещё наладится. Что эта буря уляжется, и под её осадками прорастёт что-то новое. Но это были только проблески — на фоне всего остального. Держаться я могла лишь за одно — за тех, кто остался. За Клару, за себя, за то, что внутри ещё теплилась тонкая, хрупкая, почти незаметная, но всё-таки — надежда.
Кухня в доме Рафаэля пахла тостами и мятным чаем. Я сидела, скрестив ноги на стуле, облокотившись на прохладную столешницу. Моя щека ныла, след от синяка всё ещё проступал жёлто-фиолетовым пятном. Рядом, по-домашнему босая, с подоткнутыми рукавами, хлопотала Клара — обжаривала кусочки хлеба и что-то насвистывала, будто всё вокруг не рушилось, будто снаружи не стояли папарацци, а мой мир не рассыпался под ногами.
Я смотрела на её спину и чувствовала, как слёзы снова подступают. Но не такие, как в ту ночь — не истерика, не страх. Усталость. Пронзительная, вязкая усталость, как будто меня развернули наизнанку и забыли собрать обратно.
Клара обернулась, поставила чашку передо мной и села напротив. Тишина между нами была почти уютной, почти.
— Спасибо, — выдохнула я наконец, откидывая волосы за ухо. — За то, что осталась.
— Держу тебя, детка. Пока ты не встанешь на ноги — я никуда, — её голос был ровным, спокойным, но глаза беспокойно скользили по моему лицу. — А теперь расскажи. Всё. С самого начала.
Я взглянула на чай. Он дымился, пряный и крепкий. Я сделала глоток и, чувствуя, как внутри дрожит всё от напряжения, сказала:
— Перед тем как... всё это случилось. Рафаэль рассказал мне, кто он. Что всё это время... он шпионил за моей семьёй. За отцом. Что он знал про его дела. С самого начала.
Клара молча моргнула. Подалась чуть вперёд.
— Что? Подожди... что значит "знал"?
— Именно это. Он знал. Он не пришёл ко мне случайно. Всё это... началось не с меня. А с фамилии Россо. Он нашёл меня, потому что искал следы отца.
Тосты остывали, чай терял тепло, но мы обе не двигались. Лицо Клары стало напряжённым, будто она на миг забыла дышать.
— Так... он всё это время вёл двойную игру? — её голос стал ниже, осторожнее.
— Нет, — я качнула головой. — Не так. Он влюбился. И остался. Но правда... правда всё равно была с ним. И он мне не сказал.
Клара выдохнула.
— Он знал, что твой отец преступник?
Я не ответила сразу. Стены кухни вдруг показались мне ближе. Воздух плотнее. Я сжала кулаки на коленях.
— Он подозревал. Догадывался. Следил. Сначала потому, что это была часть его работы. Потом потому, что... боялся за меня.
Клара откинулась на спинку стула.
— И ты всё ещё любишь его?
Я посмотрела в сторону. Окно было открыто. Где-то на улице лаяла собака. Воздух пах солью и пыльной травой.
— Я не знаю, — ответила я. — Я... больше не знаю, чему верить.
Клара взяла меня за руку.
— А ты подумала, что, может быть, именно он... сдал твоего отца?
Я резко посмотрела на неё.
— Нет. — Слишком резко. — Нет. Он бы не стал.
— Но он копал. Он знал. Он знал многое. И сейчас его нет. Он исчез. Как раз в тот момент, когда всё всплыло.
Я почувствовала, как внутри всё съёживается.
— Ты говоришь, будто он враг.
— Я говорю, как подруга, — спокойно ответила она. — Ты должна быть готова ко всему. Даже к самому больному.
Я собиралась возразить, но в этот момент зазвонил телефон. Сердце стукнуло — резко, громко.
На экране — номер брата.
Я ответила мгновенно.
— Алло?
— Вивьен? — голос был тихий, уставший.
— Ты где? — я поднялась. — Почему ты не отвечал? Что с отцом?
Пауза.
— Его отпустили под залог. Пока всё под контролем.
Я выдохнула. В груди кольнуло.
— Что с ним? Он... он как?
— Нервный. Но жив. Мы пытаемся разобраться. Здесь всё сложнее, чем ты можешь себе представить.
Я напряглась.
— "Мы"? — переспросила я. — То есть... ты знал?
Опять тишина. Молчащая, густая.
— Алло... ты знал, что он этим занимался?
— Вивьен, послушай...
— Ты знал?! — крик сорвался сам, я не узнала свой голос. — Ты и он всё время скрывали от меня! Вы думали, я не справлюсь? Или что мне не нужно знать, что мой отец преступник?!
— Это не так просто, — его голос стал твёрже. — Ты была далеко. Занималась своими делами. Отец не хотел...
— Не хотел? — у меня тряслись руки. — Да пошёл он со своими желаниями! Это моя жизнь! Это моя фамилия! А вы все... просто вычеркнули меня из уравнения, потому что так было легче!
Клара молчала. Только смотрела на меня с тревогой и сочувствием.
— Вивьен, — голос брата стал мягче, — не делай выводов сгоряча. Мы пытались тебя уберечь.
— Уберечь?! — голос сорвался в шёпот. — От чего? От реальности?
— Я сейчас не могу говорить больше. Прошу — не приезжай во Флоренцию. Оставайся в Леричи. Всё слишком опасно.
Он отключился. Просто так.
Я стояла посреди кухни, с телефоном в руке, с дыханием, которое рвалось из груди, будто я пробежала марафон.
Клара подошла и обняла меня. Молча. Крепко.
— Они предали меня, — прошептала я. — Все.
— Нет, — сказала она тихо. — Ты только что начала видеть, кто есть кто. И это — самое трудное. Но и самое важное.
Всё казалось гротескным. Совсем недавно я рисовала в своей мастерской, обсуждала с Кларой оттенки охры и серо-синие мазки для новых работ. А теперь — кровь на запястьях, имя отца в новостях, Рафаэль в исчезновении, а брат, с которым я росла бок о бок, — как чужой. Как будто моя жизнь, такая хрупкая и текстурно-простая, резко сменила жанр, и я стала персонажем, за судьбу которого никто больше не отвечает.
Я смотрела на свой телефон, на гаснущий экран, и не могла понять — сколько ещё я способна выдержать. Когда именно всё пошло наперекосяк? Где была та точка, в которой я должна была остановиться, уйти, не влюбляться, не задавать вопросов, не искать правду? Или... наоборот — та, где я должна была начать раньше? Где моя вина — в наивности или в позднем взрослении?