Глава 55
Тусклый электрический свет мигающих плоских ламп, давно отслуживших свой положенный срок, скрывал за каждым углом потенциальную опасность. Грязная дорожка вела Эдмунда надежной тропой прямиком к источнику вони. Перемешалось все и сразу: сырость, плесень, мертвечина, просроченные продукты, отходы, сортир...
Катя держала его за руку, борясь с кипятком, текущем у него по венам. В детстве одноклассники часто соревновались, кто дольше сможет продержать Эдмунда за запястье. Катя такой стойкостью похвастаться не могла.
Антисанитария притупляла основные волчьи инстинкты: Эдмунд отвлекался на каждый из многочисленных витков нового запаха. Первый этаж разделялся на две секции решеткой, и мерзость источала как раз-таки закрытая территория. К счастью, полицейскому не нужен ордер на обыск, если внутри находится заложник.
Эдмунд дернул замок на прутьях решетки.
— Беда, — буркнул он себе под нос. Спрятавшийся там септум блеснул от очередного мигания лампы и в голову врезалась гениальная идея. В кармане брякали ключи от машины, дома, кабинета ГВОПа и швейцарский нож, выданный за особые заслуги перед участком и гражданами.
— Взламывать будешь? — с издевкой спросила Катя.
— Да.
Открывашка, расческа, плоскогубцы, печать с гербом Жар-птицы, ножницы для ногтей, брелок в виде медали за отвагу, фонарик... Эдмунд озадаченно и смущенно перебирал отделы швейцарского ножа, в котором этого самого ножа и не оказалось. Сплошной бесполезный хлам... И шило! Такое же тупое, как и тот, кто разрабатывал комплектацию ножа для полицейских.
Эдмунд пытался вскрыть замок шилом, шевелил им так, будто знал, что делал. Он не знал. Раскорячившись, он по всякому совал острие в скважину, крутил и вертел, но только звенел железом.
Психотерапевт рекомендовал всегда принюхиваться и вовремя пресекать собственное раздражение, пока помещение не задымилось, и сейчас Эдмунд почувствовал легкие нотки гари. Злиться было нельзя. Он сам задохнется в собственной злости, и это не красивая метафора, а вполне себе жестокая реальность.
Катя махала у лица растопыренной ладонью.
Он долго смотрел на собственные пальцы, перебирал ими и дышал. Воздух становился чище, дым испарялся через вентиляционную сетку и нюх улавливал уже знакомые ранее «ароматы». Для удобства Эдмунд стал выбивать замок толстым основанием сложенного ножа.
Стоило попробовать так с самого начала, догадаться и применить более грубую силу. Так поступил бы Энтони, будь он рядом. Вампир бы и не вспомнил про нож, не думал о том, как правильно вскрыть этот гадский замок, а набросился бы на решетку и вынес ее вместе с остатками бетона.
— Я не буду заходить, — Катя брезгливо повела губой.
Эдмунд пообещал Кате сохранность Энтони, а сам шел по трупному запаху к кладовой. Кто-то из сообщников Мечника забыл закрыть за собой дверь. Из приоткрытой щелки сквозняком тянуло кислый и тошнотворный ветерок. Чувствительный волчий нос защипало и, сдержав чих, Эдмунд храбро и решительно вошел внутрь.
Вот и пригодился ранее бесполезный фонарик. Осветив им просторное помещение, Эдмунд первым делом вспомнил наркопритон, где куча народа спала на полу и списанных армейских койках, а отделяла комнаты прибитыми к стене коврами. Мусор валялся везде, но источником зловония был вовсе не он.
Окон тут не было, только несколько ламп, но выключателя Эдмунд не нашел. Шурша липкими пакетами на полу, он зашел в первую попавшуюся «комнату». На синих стенах темными крапинками раскинулся кровавый артериальный узор. Такой им показывали на учениях при огнестреле или резкой ране в шею. Но это был не огнестрел — это был вампирский укус. Живот скрутился в маленькую точку, когда Эдмунд заглянул под одну из коек.
Братская могила из высушенных крысиных и мышиных тушек. Они заполняли собой все пространство от холодного кафеля до пружин койки и, судя по всему, их туда уже утрамбовывали силой. Все было не то. Грязные одеяла неаккуратно валялись отогнутыми краями вовнутрь — их хозяева недавно встали и куда-то ушли.
Хотел бы Эдмунд иметь чуйку как у вампиров, чтобы наверняка знать, сколько в помещении живых людей или нелюдей. Он осторожно переступил свалку из обглоданных костей и оказался в другой «комнате», совсем приличной и чистой, по сравнению с предыдущей.
На разваливающемся старом пуфике стоял стакан, как у каждого правильного оптимиста, — наполовину полный, а рядом с ним толстая кипа бумаг. Ими они явно не подтираться планировали, поэтому отряхнув ее о форму, Эдмунд сунул папку в подмышку.
На импровизированной кухоньке стоял потрепанный жизнью холодильник «Мечта хозяйки», микроволновка такого же возраста и несколько переносных загаженных маслом конфорок и он. Развороченный труп мужчины сидел на стуле, свесив руки вдоль туловища, как тряпичная забытая кукла в песочнице.
Запрокинутая вверх голова с приоткрытым ртом держалась только за счет спинки стула. Из вспоротого брюха торчал канат кишок, кровь пятнами присохла к кафелю, шкафам и коврам.
Он умер в страхе. Искореженное в ужасе лицо молило о пощаде, широко распахнутые ясные глаза уставились в одну точку — на своего убийцу. Эдмунд задержал дыхание и с болезненным хрипом присел на корточки, придерживая папку. Фонарик осветил большую дыру в груди мужчины. Ткань хлопковой рубашки слиплась с кожей, оголяя переломанные в кашу кости и мышцы.
Аккуратно поддев воротник многозадачным шилом, Эдмунд сощурился. Отверстие в груди мужчины было нанесено острым и толстым предметом... Резко...
— Ёкарный бабай.
Внутри не было сердца. Какая-то тварь пробила ему грудь и вынула сердце рукой или сподручным предметом из еще живого тела. Ни на практике, ни на составлении протоколов такого не рассказывали. Самого мужчину Эдмунд не знал, на доске «их разыскивает полиция» его рожа не висела.
Не худой, но и не плотный, с короткой стрижкой и выбритый, со слегка закрученными ушами, как у профессионального боксера. Нелюдь — стало очевидно по узким зрачкам. И подох этот нелюдь несколько суток назад: началось гниение, трупные пятна на коже расползались сине-фиолетовыми лужами и поза, в которой он умер — зафиксировала его в одном положении.
На плечах и шее Эдмунд обнаружил следы драки — синяки и ссадины. С мужиком он разберется позже. Щеки похолодели, дыхание участилось. Подсобка была абсолютно пуста. Почесав ярко-рыжую колючую бороду, Эдмунд кинулся обратно к решетке, но она оказалась заперта.
И замок висел на прежнем месте.
— Прости меня, — Катя стояла с другой стороны, уже без шубы и почему-то с размазанной тушью на нижних веках. — Они... Они бьют его там... На складе.
— Так чё ты закрыла меня тогда?! Открывай! Открывай скорее!
Зла не хватало. Эдмунд просунул фонарик сквозь прутья и попытался выбить им крепление.
— Там Анабель...
— И чё?! Хоть папа Римский, хоть инопришеленцы! Там мой товарищ, ёпонский городовой! Там Тоха! Выпусти меня! Трус! Ты — трус! Вот ты кто!
— Ты ведь знаешь... — Катин голос затроил. — Знаешь, что я не могу... Я не цельный человек, а лишь одна седьмая, ничтожная капля, ничтожество... — Она опустилась по стенке на пол и задрожала. — Чернобог хотел закрыть тут меня! Прости, прости меня, дорогой Эдмунд... Посидишь тут.
На Катю было невозможно смотреть, ее фигура то растворялась, то просвечивалась, то светилась, то темнела. Синяя шуба возникла на Катиных плечах и послужила подушкой, когда та упала, сминая ноготками мех.
— Кто он?! Фамилия, имя и отчество! Всё выкладывай! Сейчас же! — Эдмунд перестал узнавать себя, когда закричал. Катя испуганно смотрела на него снизу вверх, хлопая накрашенными ресницами. Когда в последний раз он на кого-то по-настоящему орал?
— Чернобог! Его подчинил Брезгливый! Он что-то задумал! Я не знаю, что мне делать! Прости!
«Правила пожарной безопасности» — красные буквы на пластиковой табличке отвлекли внимание Эдмунда.
«План эвакуации при пожаре» с детальной картинкой всех этажей ветхого деревянного театра. Ветхого. Деревянного. Театра. Над подсобным помещением, рядом с которым стоял Эдмунд, находился склад декораций. Сбоку, рядом с табличкой, висел ящик с огнетушителем и тремя старыми советскими противогазами.
Пломба и чека на огнетушителе сохранились, да и сам он по себе выглядел достаточно свежим. Под светлым потолком кольцами клубился темный дым.
***
А может и правильно, что его мать никогда не била. Анабель устроила Энтони такую выволочку, что спина до сих пор помнила и повторяла сама по себе хлесткие удары скакалки.
Пока Анабель его лупила, Мечник, как больной на голову попугай, спрашивал одно и то же по несколько раз за пять секунд. Вампир считал. А что ему еще оставалось делать? На вопросы отвечать? Так он не знал, на что отвечать и как. Правильных ответов никто не давал.
Боль приелась и привыклась. Энтони потерял момент, когда спина вообще перестала что-либо чувствовать. Мечник наслаждался чужими истязаниями, а Матрас пускал слюни на проступившую через теплый свитер кровь.
— Молчишь, вафля... — загадочно произнес Мечник вполне очевидную вещь.
— Энтони! Если твой разум все еще с нами! Ответь! — взмолилась Анабель. Это она его позвала? Вампир будто падал в пропасть, конца и края в которой не виделось.
Оказалось, что лупить его уже перестали. Энтони лежал на полу и дышал горячим паром на холодный паркет. Мечник в два шага преодолел расстояние между ними и поднял за горловину свитера, подтягивая к себе. Куча коробок башенками возвышалась до люстры, длинная вешалка с костюмами разных исторических эпох вытянулась вдоль маленького помещения.
— Я скажу... — просипел Энтони, дрыгаясь в веревках. Резинка передавила кадык, дыхание сперло. Вампир силился подняться, но Мечник держал его под челюстью, опуская на уровень своего паха. — Только задам один вопрос, можно? Можно, пожалуйста?
— Валяй, вафля, потом у тебя рот занят будет, — преисполнившись радостью, Мечник хмыкнул, обернулся на Анабель и похвастался успехами своих трудов.
Матрас был не в восторге. Он отчего-то постоянно пялился на Анабель грустными глазами. Мечник наклонился ближе, чтобы получше расслышать, и злорадно скалился, чуть ли кипятком не ссал от победоносных мыслей. Энтони постарался сделать самое серьезное и готовое высказать всю подноготную лицо. Он нервозно сглотнул и прошептал:
— Когда дрочишь, что бормочешь?
— Чего?! — пробасил Мечник с таким искренним удивлением, что Энтони, вновь упав, слабо улыбнулся, соскребая силы со всех углов. Скоро пришлось соскребать и его самого: Мечник разошелся и, кажется, отбил ему последние почки. А ведь вампир хотел сдать одну... И закрыть кредит...
Огромная образина, сидевшая внутри сопела и ждала. Второй раз удивлять бандитов было нечем, больше они не испугаются его зверя. Не прокатит.
Мечта, чтобы Мечник разложился на асфальте с большой высоты, крепла, но так и оставалась мечтой. Энтони не справится с ними с тремя, а когда Анабель начнет с ним разговаривать многосложными предложениями — опять разрыдается. Бандиты в живых его не оставят, даже, если он хорошо попросит, расскажет про Савина и возьмет в рот у Мечника.
— Твою мать, блять, пустите меня уже, либо добейте нахер, что вы меня мучаете?!
— Он выпил из тебя все соки, посмотри на себя! — парировала Анабель, тыча в Энтони маленькое зеркальце. Свое уставшее отражение он видел каждый день и без оскорбительных напоминаний.
— Ты тоже не первой свежести. — Колкая ответка далась ему с большим трудом, глаза застелила пелена слез. Похоже, что внутри Энтони сидела не грозная мышь, а маленькая школьница, впервые получившая двойку. Энтони не получал двоек. Он не соображал, куда его били и чем, но задней мыслей понимал, что скоро из царства животных перейдет в царство мертвых.
Вампир то отключался, то включался, как старый радиоприемник, и когда на него нажимали — тарахтел и орал. Декорации к предстоящему показу «Красная Шапочка и Серый Волк» дожидались своего часа.
Корзинка с пенопластовыми пирожками; красная шапочка, походившая больше на кандибобер балерины из видеоролика; вычищенный и новый волчий костюм, не тот, который тогда надевал Никита. Волк смотрел на Энтони сверкающими красными глазками-кристалликами. Вот, что было не так. Это вовсе не новая маска для спектакля, на вампира из-под складки ткани смотрела спрятавшаяся ворона.
Надежда разлилась в животе взорвавшейся банкой с вареньем.
— Мне на тебя плевать, Анабель, — сломанные пальцы сжались в слабый кулак. Энтони встал на четвереньки. — Плевать. Очень. Очень сильно плевать. Я тебя не боюсь.
Он заставлял себя это говорить. Новая мантра для успокоения. Вот бы он и вправду не боялся! Вскрикнув от боли в костяшках, Энтони очнулся упирающимся лбом о холодную и ржавую вешалку. Хребет саднил от скакалки, грудь пекло и сердце пронзало ядовитым жалом от предыдущего инсульта. Анабель не смотрела на него. Пальцы кололи одновременно сотни иголок.
Матрас перехватил Энтони и положил на спину, подвязывая руки и ноги новыми узлами веревок.
— Савин настроил его против родной крови, — огрызнулся Мечник, пиная Энтони в живот. — Он не спас своего родного дядю, потому что ему так Савин сказал, и сейчас он ненавидит тебя, потому что Савин ему приказывает! Где он, говори, сука!
Этот диалог походил на карточную игру, где все козыри лежали у Мечника, и какую бы масть не клал на стол Энтони — Мечник ее обязательно перекрывал своей. Во всем виноват проклятый Савин. В мозгу шумела вода. Сердце замедлилось.
«Выхода нет, скоро рассвет. Ключ поверни и по-ле-те-ли...»
В остекленевших и тупых глазах Матраса отблеском промелькнула жалость. Он со странной ненавистью наблюдал, как Мечник ластился успокаивать Анабель, и все вязал и вязал эти морские узлы, никак не в состоянии навязать бант.
— Хвосты и то лучше справлялись со своей задачей. Мямля. Трус. Пока ты мнешься — он делает, — Энтони зло улыбнулся, нашептывая это Матрасу. Новые идеи для собственного спасения появлялись в башке одна за другой.
Матрас замер, затягивая узел. Похоже, выход все-таки был. И рассвет тоже, только вот, ключ где-то валялся. Его Энтони еще предстояло найти.
— Ты не похож на мой сын! — голосила Анабель и то ли взаправду, то ли наигранно охнула, падая в объятья Мечника. Ее мертвенно-зеленоватая кожа побледнела, а всхлипы затихли. Бандит оперативно протянул к ее губам перебинтованное запястье.
Анабель глотала свежую кровь жадными порциями, слизывала каждую каплю и тряслась от наслаждения. Отвращение побороло интерес. Это чужая женщина, не имеющая к Энтони и Ане никакого отношения. Омерзение от одной только мысли о том, что они связаны родством, подкатывало желчь к горлу.
— Трус. Смотри, что он делает, а что делаешь ты. Трус. Такой же трус, как и я. И никто не вспомнит о тебе, как и обо мне, когда мы подохнем тут. А мы обязательно подохнем, у меня чуйка, поверь мне, — Энтони высвободил руки из вялой веревки.
Матрас размял плечи.
— А Свеклу она тоже убила, потому что ему Савин приказывал? — грубо и дерзко спросил Матрас, вставая напротив Мечника. Их разница в размерах наперед определила победителя, и кто бы что ни говорил — масса решала практически всегда. Чем их там кормили, в этой тюрьме? Растишкой?
— Крякнул совсем?! Да! Свекла работал на Савина и пытался напасть на Стрелу! Она пришила его, чтобы он не вздернул нас с тобой!
Ожиревшее лицо Мечника побагровело от приливающей ярости, он заклеил рану пластырем и закатал рукава. Рядом с ним Матрас смотрелся заблудившимся пятиклассником, чудом попавшим на верхние этажи.
Энтони облегченно выдохнул. Бунт на корабле. Еще немного и Энтони превратится в фарш. А ведь должен был напитаться агрессией, ненавистью и стать советской мясорубкой. Все, что могло сломаться у советской мясорубки — это стол, на котором она держалась.
Перемолоть их всех с луком и хлебом на котлеты. Отчего-то во рту вместо вкуса железа стал ощущаться вкус жареной колбасы. Вкус дыма, которым прованивалась одежда, продукты и волосы.
«Кто-то шашлыки жарит... »
— Ты в чем-то сомневаешься?! Во мне?! А может быть, в моей... В Стреле?! Так ты так и скажи! — Мечник озверел и, казалось, что это он имел способность обращаться зверем, а не Энтони.
— Да, сомневаюсь! В тебе и твоих грандиозных планах! Заебало меня терпилой быть столько лет! Ты мне обещал денег и хату, где они? Ты Валенку тоже золотые горы показывал, а в итоге? Он гниет с червями на кладбище, ему никто и оградку не установит! А я?! Сосу теперь у тебя похлеще этой Савинской вафли!
Швы на тельняшке Матраса затрещали в хватке Мечника, он не щадил, впился клопом и глубоко дышал, готовый размазать обидчика.
— Все началось с того, как ты притащил к нам Стрелу!
— Форшмануться* хочешь, Матрас?! Да я тебя с низов поднял, чистые бабки предложил в обмен на помощь! Тебе надо было на шухере стоять, а ты в аут ушел! Она тебя обратила, не я!
— Да какие же они чистые?! Я сто раз тебе говорил, что завязал и на зону больше не поеду! Осесть хотел в деребасе своем, работу бы там нашел! А тут ты со своим Савиным! Нахер тебе колдовство?! Что ты будешь с ним делать?! Я обратно человеком не стану!
Бандиты начали драться, и Энтони отполз назад, растягивая веревки за спиной. Позвоночник уткнулся в кого-то живого и сразу же онемел. Вампир с трудом сглотнул, не в состоянии развернуться полностью. Он гусеничкой ерзал по полу и вертел головой, пока не разглядел испуганную пластиковую маску.
— Савин! — Анабель остановила драку и пальцем указала на Энтони и частицу.
Истекающий кровью Мечник обернулся сперва на Анабель, а потом на Матраса. Его ранили в плечо, и теперь сладострастный аромат скручивал голодные желудки сразу трех вампиров. Клыки Энтони непроизвольно выдвинулись вперед. Страх попытался закрыть ему нос своим рукавом, но было уже поздно. Инстинкты пробудились и повелевали телом отдельно от головы.
Сработала пожарная сигнализация.
Примечания:
Форшмануть, офоршмачить — обесчестить, "опустить", не совершая полового акта.