14
Каблуки Чеён слишком громко отозвались по мраморному полу галереи, нарушая безупречную тишину.
— Вы Пак Чеён? — обратилась к ней строгая женщина в чёрном костюме. — Проходите.
Они сели за небольшой стол.
— У вас медицинское образование, — женщина пролистала резюме. — Почему именно галерея? Это не логично.
Чеён чётко, без запинки произнесла заранее подготовленный ответ:
— Я умею организовывать процессы, работать с людьми, решать кризисы под давлением. Мне близка атмосфера, где важны внимание к деталям и точность. Я ищу новое направление, где могу применить свою дисциплину.
Женщина приподняла бровь, но кивнула.
— Убедительно сказано.
Собеседование длилось двадцать минут. Чеён держала голос спокойным и твёрдым. Когда она вышла на улицу, руки дрожали. Она не знала, возьмут ли её, но впервые почувствовала, что сама держит в руках хотя бы шанс.
В спортзале царила иная тишина — напряжённая, металлическая. Звук ударов по лапам был единственным языком.
Чонгук отрабатывал движения часами. Его мышцы были натянуты, как тросы, кожа блестела от пота.
— Он будет играть на твоей агрессии, — инструктировал тренер. — Тебя попытаются вывести из себя. Ты должен быть холодным.
Но холод внутри Чонгука держался плохо. Стоило закрыть глаза — он видел лицо Чеён. Он видел обиду в её глазах, когда она уходила, и чувствовал себя трусом.
Ему нужно было оттолкнуть эти мысли, чтобы сохранить концентрацию. Но чем сильнее он бил грушу, тем отчётливее понимал: этот бой — больше не только за деньги. Это за право доказать, что он достоин её веры.
Вечером Чеён вернулась в студию. Села на край кровати, открыла ноутбук. На почте мигало новое письмо:
«Спасибо за собеседование. Мы свяжемся с вами в течение недели.»
Она прикрыла глаза. Неделя ожидания казалась вечностью, но внутри теплилась надежда.
А в это же время, за несколько кварталов, Чонгук стоял на ринге. Тренировка закончилась, свет резал глаза. Он тяжело дышал, но не отходил от канатов.
— Ты готовишься к войне, — сказал тренер, глядя на его измождённое, но сосредоточенное лицо.
Чонгук промолчал. Но в его груди билась единственная, твёрдая мысль: Война за неё.
В тренировочном зале стояла особая, наэлектризованная тишина — не отсутствие звука, а ритмичный гул, рождённый из повторяющихся ударов. Глухой, мокрый звук перчаток, сминающих лапы тренера, свист короткого, резкого дыхания, приглушённые команды. Воздух был густым, тяжёлым от пота, резины и металлического привкуса напряжения, будто каждый вдох давался с усилием.
Чонгук двигался по кругу, отрабатывая комбинации с механической точностью, но постоянно ловил себя на потере концентрации. Удары становились всё быстрее, всё жестче, словно он пытался физически выбить из себя навязчивые образы.
Лицо Чеён всплывало без спроса. Её глаза — настойчиво прямые, но такие уязвимые в их требовании честности. Её голос — тот самый, когда она впервые сказала ему: «Ты не обязан драться один». Он стиснул зубы. Кулак встретился с лапой с такой силой, что тренер коротко охнул.
— Спокойнее, — выдохнул тот, но Чонгук будто не слышал.
Внутри него кипела злость, направленная не на противника, а на самого себя. Он не имел права думать о ней так часто. Не имел права чувствовать, как сердце ноет всякий раз, когда он представлял её светлую улыбку. Всё это делало его слабее. А слабость на ринге — смерть, которой он не мог себе позволить.
Он оттолкнулся, сделал шаг назад и, опустив руки, уткнулся лбом в прохладный канат. Пот стекал по виску, капал с подбородка. Он закрыл глаза. И снова — Чеён.
Её тонкие, осторожные пальцы, касающиеся его разгорячённой шеи после очередного боя. Её дыхание, тёплое и близкое. Её внезапное, дерзкое решение: «Я не вернусь домой, пока мы не закроем твой долг».
От этих воспоминаний в груди было тяжело, будто холодный, медленный спазм сжимал его изнутри.
— Соберись, — прошептал он себе под нос.
Голос звучал глухо, почти сорвано.
Он снова ударил по груше. Ещё раз. И ещё. Руки горели, дыхание сбивалось, мышцы ныли, но он продолжал. Каждый удар был отчаянной попыткой заглушить боль в груди, заглушить чувство вины за своё молчание.
Но чем сильнее он бил, тем яснее понимал: он уже не способен разделять этот бой и её. Он дрался не только ради денег. Не ради выживания. Теперь всё сводилось к одному — доказать, что он достоин её веры и права остаться рядом.
Зал гудел в ушах, словно огромное, напряжённое сердце. Его собственное сердце билось в том же ритме. И Чонгук впервые за долгое время почувствовал холодный, пронзительный страх.
Не перед Ли Минджуном.
А перед тем, что потеряет её, если проиграет этот бой.
Он вернулся поздно. Ночной Сеул жил своим шумным, разноцветным дыханием, но за дверью квартиры всё обрывалось. Тишина ударила в уши сразу — густая, тягучая, почти вязкая.
Тэхёна не было уже которую ночь. Обычно в прихожей оставались его кроссовки, небрежно скинутая куртка, в комнате — свет, музыка, смех. Теперь всё выглядело иначе: пусто, как в чужом доме.
Чонгук сбросил спортивную сумку на пол. Металл молнии глухо стукнулся о плитку. Он снял куртку, прошёл в гостиную, не включая свет. В темноте городские огни ложились на стены бледными отражениями, как будто и они не смели мешать этой пустоте.
Он рухнул на диван, закинув голову назад. Пот с шеи ещё не успел высохнуть, футболка липла к телу. Казалось, мышцы гудели громче, чем всё вокруг. Но даже это раздражающее напряжение не заглушало то, что творилось в груди.
Почему её нет здесь? — неожиданная мысль пронеслась в голове, и он сжал челюсть. Не имел права так думать. Чеён не обязана быть рядом. Она вообще не должна была оказаться в его жизни. Но теперь, когда она ушла, пустота внутри квартиры стала вдвойне ощутимой.
Он вспомнил её взгляд, когда она впервые вошла в этот зал... Вспомнил не только ту решимость после побега, но и ту ночь. Ночь, когда он приполз, разбитый, и она, полная ненависти, всё равно взяла аптечку. Её пальцы, когда она обрабатывала глубокий порез на его плече, были жесткими от неприязни, но движения — точными. Он видел эту ярость в её глазах, но она не отступила, перевязывая его, словно исполняла отвратительный, но необходимый долг. Это был первый раз, когда он почувствовал, как что-то ломается внутри него. Губы сжались в тонкую линию. Он накрыл лицо ладонью, словно хотел затушить эти воспоминания.
Ты слабнешь, Чонгук, — произнёс он про себя. — Слишком слабнешь там, где нельзя.
Но правда была в том, что в этой пустой квартире он чувствовал себя так, будто её смех, её присутствие могли вернуть воздух. Сейчас — только стены и его собственное сердце, бьющееся громко, будто в пустой коробке.
Он перевёл взгляд на дверь — наивно, бессмысленно — как будто она могла вот-вот открыться. Как будто Чеён могла войти.
Но дверь оставалась глухой.
Он откинулся сильнее, закинул руки за голову и закрыл глаза. Знал: уснуть не получится. Зал требовал силы, а здесь, в этой темноте, силы покидали его быстрее, чем на ринге.
Он не выдержал.
Сколько ни пытался заглушить мысли тренировками, бегом до изнеможения, сколько ни бил по мешку, пока не кровоточили костяшки, — всё было впустую. В груди жгло одно: её отсутствие.
Чонгук сидел на диване, уставившись в телефон. Экран светился мёртвым светом, где её последняя переписка заканчивалась короткой фразой. Больше ничего. Никакого «как ты?», никакого «я вернусь». Словно она оборвала их связь в тот момент, когда он ещё не успел выдохнуть.
Он резко встал. Куртка, ключи, шлем. Внизу мотоцикл взревел так, что на соседних этажах залаяли собаки. Ночь встретила его пустыми улицами, в которых каждый поворот казался неправильным. Он не думал, куда едет. Только одно место тянуло его — её старый дом, тот самый закрытый городок, куда она уже давно не принадлежала, но где, возможно, оставила хоть след себя.
Асфальт мелькал под колесами, ночной Сеул был огромным, оглушающим, но для него — абсолютно пустым. Красные огни светофоров, редкие машины, отражение неона на мокром асфальте после дождя — всё скользило мимо, не задевая. Он гнал, будто надеялся вырваться из мыслей, но они прилипали к нему крепче ветра.
Когда подъехал к воротам того самого городка, где всё выглядело идеально — ровные аллеи, строгая охрана, сияющие особняки, — он остановился.
Ворота казались почти издевательскими. Холодный металл, охранник в будке, камеры наблюдения. Там, внутри, жили те, кто спал спокойно. Кто никогда не понимал, что значит драться за жизнь. Кто никогда не узнает, каково это — терять себя каждую ночь на ринге, чтобы на утро снова собирать по кускам.
Он снял шлем и остался сидеть на байке, упрямо глядя в сторону тех ворот. Лицо его было закрыто тенью, но взгляд — прямой, холодный, почти упрямый. Как будто в глубине души он ждал: вдруг сейчас она выйдет. Вдруг её шаги прозвучат в тишине, и он поймёт, зачем вообще приехал.
Прошло, может, пять минут. Может, десять. Он уже собрался завести мотор снова, когда услышал голос:
— Ты ведь Чонгук?
Он поднял взгляд. Перед ним стояла девушка. Высокие каблуки стучали по асфальту, длинные тёмные волосы аккуратно уложены, макияж идеально подчёркивал черты лица. Она смотрела на него слишком пристально — так, будто знала о нём больше, чем он о ней.
— Мы не знакомы? — спросил он хрипловато, чуть прищурившись.
Она усмехнулась уголком губ, сдержанно, но с лёгким вызовом.
— Дженни Ким. Лучшая подруга Чеён.
Имя кольнуло его сильнее, чем он ожидал. Он выдохнул носом и отвёл взгляд. Имя Чеён, произнесённое чужим голосом, звучало слишком громко.
— Значит, ты и есть тот самый. — Дженни скрестила руки, наклонив голову набок. — Теперь понятно, почему она всё время исчезала.
Он нахмурился.
— О чём ты говоришь?
— Не прикидывайся. — Она шагнула ближе, каблуки щёлкнули по асфальту. — Она пыталась спрятать это, но я же вижу. Вижу, как она изменилась. Знаешь, она начала улыбаться иначе. Словно в её жизни появился кто-то... слишком опасный.
Чонгук молчал. Его пальцы сжали руль так сильно, что кожа побелела на костяшках.
— Ты ведь понятия не имеешь, где она сейчас? — спросила Дженни мягко, почти насмешливо.
Он поднял на неё взгляд — тяжёлый, прямой. В глазах не было ответа, только отражение её слов.
— Вот именно, — продолжила она. — Ты не знаешь.
И в этой фразе прозвучало что-то такое, что ударило в него сильнее любого кулака.
Он сжал челюсть, снова надел шлем и завёл двигатель. Мотор взревел.
— Передай ей... — голос его прервался, он осёкся, сглотнул, — что я не оставлю всё так.
Он рванул с места, оставив Дженни стоять у ворот, смотрящую ему вслед с выражением, в котором смешивались тревога и интерес.
Дом семейства Пак был тише обычного. Даже гулкие шаги на мраморном полу казались сдержаннее, чем всегда. Дженни переступила порог, привычно улыбнулась служанке, которая повела её внутрь, и сняла пальто. Она была здесь не впервые — за годы дружбы с Чеён и знакомства с её семьёй этот особняк стал для неё почти родным. Но сейчас что-то в воздухе было другим: напряжённость, едва заметная, но ощутимая.
Чимин спустился с лестницы в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы чуть растрёпанные, будто он провёл руки в них, теряя терпение. Увидев её, он позволил себе мягкую улыбку — ту самую, которая всегда оборачивалась опасностью для девушек.
— Ты всё-таки приехала, — сказал он тихо, почти с облегчением.
Дженни тоже улыбнулась, но осторожно. Она знала, что это не свидание. Это был тот случай, когда её позвали не как женщину, а как ту, кому доверяют.
— Конечно. Ты звучал по телефону... как будто тебе нужна была компания, — ответила она и чуть склонила голову.
Чимин подошёл ближе, взял её за руку и на секунду задержал взгляд на её губах. И всё же он поцеловал её — не страстно, не требовательно, а скорее мягко, как будто проверяя, можно ли позволить себе хотя бы этот кусочек близости. Она ответила — коротко, ровно настолько, чтобы не оттолкнуть, но и не дать лишнего.
— Пойдём, — сказал он после паузы и повёл её наверх.
В его комнате царил странный порядок: книги разложены на полке по цветам, документы ровными стопками, но на рабочем столе лежала раскрытая папка с фотографиями. Дженни заметила: там была Чеён. Снимки с мероприятий, из семейного архива, даже кадры с камер наблюдения — словно собранный досье.
— Ты... следишь за ней? — осторожно спросила Дженни, присаживаясь на край дивана.
Чимин провёл рукой по лицу и откинулся на спинку кресла.
— Я её брат. Я должен знать, где она, что с ней. — Его голос был усталым, глухим. — Но последнее время я чувствую, что теряю её. Она отдаляется. Слишком быстро.
— Ты переживаешь, — поправила Дженни мягко.
— Переживаю? — Он усмехнулся, но без веселья. — Я боюсь. Ты не понимаешь, Дженни... мы столько лет жили под одним контролем. Я всегда считал, что Чеён будет рядом, что она останется такой же. Но теперь... — Он сжал кулаки. — Теперь я не узнаю её.
Она молчала, всматриваясь в него. В нём не было холодности, какой он показывал остальным. Перед ней сидел человек, которому страшно.
— Она взрослеет, Чимин, — тихо сказала Дженни. — И ты не можешь держать её в клетке.
— Клетка? — Он резко повернул к ней голову. — Ты называешь нашу семью клеткой?
Она не отпрянула, только выдержала его взгляд.
— Иногда забота может быть тяжелее цепей.
Он закрыл глаза и тихо выдохнул. Некоторое время в комнате было слышно только тиканье часов.
— Я боюсь, что она выбрала неправильную сторону, — наконец сказал он. — Что в её жизни появился кто-то, кто уведёт её туда, откуда не будет дороги назад.
Дженни отвела взгляд, спрятав эмоции за маской спокойствия. Она знала, кого он имел в виду. Видела Чонгука у ворот, слышала в его голосе решимость. Но она не сказала ничего. Ни слова.
Вместо этого она поднялась, подошла к Чимину и положила руку на его плечо.
— Ты не потеряешь её. Но тебе придётся научиться доверять.
Он посмотрел на неё снизу вверх — усталый, растерянный, с той же тоской, которая мучила его последние дни. И в этот миг Дженни ощутила, что впервые за долгое время она нужна ему — не как красивая картинка рядом, а как человек, который может удержать его от падения.
Он снова потянулся к ней. Поцелуй на этот раз был глубже, жаднее, но внутри всё равно оставался привкус боли.
***
Мягкий свет просачивался в комнату, даря иллюзию покоя, будто позволяя ей еще немного спрятаться под одеялом от реальности. Но реальность настигала мгновенно: впереди маячило очередное собеседование. Чеён села, потянулась и прислушалась к тишине. Квартира была спокойна. Студия Тэхёна — это другой район, далеко от ее прошлого, и именно эта отстраненность впервые за долгие месяцы давала ей ощущение относительной безопасности.
Она подошла к шкафу. Вещей было мало, что, по крайней мере, упрощало утренний выбор. Для собеседования Чеён выбрала строгий, но аккуратный образ: черные зауженные брюки, белоснежная блуза с тонкими пуговицами и легкий бежевый тренч. Волосы собрала в низкий хвост, а минимальный макияж лишь подчеркнул ее естественную свежесть. На тонкой цепочке тускло блеснул кулон — единственная память о матери.
В зеркале отражалась девушка, которая пыталась казаться сильнее, чем чувствовала. Но другого пути не было.
Она взяла сумку и ключи от машины — той самой, которую чудом успела увезти из дома. Утренний воздух коснулся кожи, и Чеён почувствовала, как начинается новая глава.
По пути она завернула на заправку — бак был наполовину пуст. Пока колонка монотонно отсчитывала литры, Чеён оперлась локтями на крышу машины и позволила себе на секунду закрыть глаза. Голова гудела от вопросов: Сможет ли она встать на ноги? Без помощи отца? И без... Чонгука?
Телефон в сумке резко завибрировал. Она вздрогнула, вытащила его. Дженни.
— Алло? — осторожно ответила Чеён, стараясь контролировать голос.
— Чеён... нам нужно увидеться, — тихо, без напора или укора, произнесла подруга. — Я обещаю, я никому ничего не скажу. Ни Чимину, ни твоему отцу. Просто... пожалуйста, я хочу с тобой поговорить.
Чеён замерла, сжимая телефон. Дженни — не просто девушка ее брата, но и та, кого она много лет называла лучшей подругой. Предать ее было бы невыносимо. Но доверять кому-либо сейчас было равносильно прыжку в пропасть.
Она глубоко вдохнула.
— Хорошо, — наконец сказала Чеён. — Только... давай без лишних глаз.
— Конечно, — сразу согласилась Дженни. — Место выберешь сама.
Чеён отбросила телефон на сиденье и посмотрела на полный индикатор бака. Завела двигатель. Сердце билось чуть быстрее, чем требовала ситуация.
Сегодня она собиралась ехать на собеседование, но, похоже, этот день уже приготовил ей совсем другое испытание.
Чеён вела машину по вечернему Сеулу, и тяжёлая тревога с каждой минутой давила всё сильнее. Улицы сияли, но внутри неё всё сжималось. Она трижды ловила себя на желании развернуться и уехать, но голос Дженни по телефону звучал слишком искренне. И слишком знакомо, чтобы его игнорировать.
На ней было короткое чёрное платье с длинными, чуть приспущенными рукавами и аккуратным квадратным вырезом — не откровенное, но подчёркивающее её хрупкость и внутреннюю решимость. Волосы она оставила распущенными, лишь слегка завив кончики; губы тронула розовой помадой. Этот образ был создан не для кого-то, а для того, чтобы самой себе напомнить: она взрослая, она сильная, и она будет держать лицо.
Бар находился в узкой, неприметной улочке, далеко от пафосных мест, где блистал её брат. Сюда приходили те, кто хотел раствориться в темноте и забыться. Когда Чеён вошла, её тут же окутал густой запах алкоголя, пряного дыма и приглушённой, тягучей музыки. Её взгляд мгновенно нашёл Дженни. Подруга сидела у стойки, перед ней стоял, кажется, уже третий стакан янтарного виски. В тусклом свете неона её обычно безупречный вид был смазан: глаза блестели от слёз, волосы растрепались, а поза была расслабленно-безнадёжной.
— Дженни? — тихо позвала Чеён, подходя ближе.
Подруга подняла глаза, и по лицу скользнула короткая, искренняя улыбка, тут же сменившаяся горькой печалью.
— Чеён... — голос её был хриплым, пропитанным алкоголем и усталостью. — Ты пришла.
Чеён села рядом, бросив оценивающий взгляд на стакан.
— Ты ведь не пьёшь крепкое. Никогда.
Дженни усмехнулась с невыносимой горечью.
— Многое меняется, когда ты живёшь с человеком, который даже не смотрит тебе в глаза.
Чеён почувствовала, как что-то обрывается. Дженни, её сильная, всегда сияющая подруга, сейчас выглядела абсолютно разбитой.
— Это из-за Чимина? — осторожно спросила она.
И тут из Дженни вырвалось. Сначала тихий, потом нарастающий поток слов, жалоб, слёз. О том, что отношения с Чимином стали воздухом — он холодный, отстранённый, вечно занят. О том, что в доме Пак она чувствует себя просто красивым дополнением, невестой «для галочки», а не любимой женщиной.
Чеён слушала, и в её груди нарастала острая, неожиданная боль. Она вспомнила брата — безупречного, сильного, гордого. И впервые ясно увидела другую его сторону: ту, где его решения ломают не только её жизнь, но и жизнь девушки, которую она считала подругой. Слёзы Дженни текли свободно. Она пыталась вытереть их салфеткой, пыталась смеяться сквозь всхлипы, но от этого выглядела только ещё более раненой.
Чеён не выдержала. Она накрыла её руку своей — крепко, по-настоящему.
— Прости. Мне так жаль, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я думала, у вас всё идеально.
— Идеально только на фотографиях, — всхлипнула Дженни.
Тишина повисла между ними, наполненная неоновым светом и гулом бара. И тут тяжесть, которую Чеён несла в себе последние недели, стала невыносимой. Слёзы подступили к глазам. Она не хотела ломаться здесь, но рядом сидела та, кто знала её всю жизнь.
— А у меня... — выдохнула она, пытаясь говорить твёрдо, но голос предательски сорвался. — У меня всё рушится. Я не могу домой. Мои счета заблокированы. Отец... он сделал это. Я потеряла работу. Я... я ничего не могу. Я никто.
Её плечи затряслись, и она впервые за долгое время позволила себе по-настоящему расплакаться. Горячие слёзы текли по щекам. Дженни мгновенно развернулась и обняла её. Две девушки, связанные дружбой и тайными нитями семьи, сидели в шумном баре и плакали — каждая о своём, но в то же время о чём-то общем.
— Ты не одна, — шептала Дженни сквозь всхлипы. — Никогда не одна.
Чеён прижалась крепче.
— Иногда кажется, что я потеряла всех. Даже тех, кто должен был быть рядом...
Она не назвала имени, но Дженни почувствовала. Её взгляд на секунду дрогнул, но она промолчала.
Они сидели долго. За окнами ночь сгущалась, а внутри бара их два переплетённых слезами и руками силуэта были единственным настоящим в этот момент.
В тот вечер, среди дыма и алкоголя, Чеён впервые позволила себе быть слабой.
Когда слёзы немного стихли и дыхание выровнялось, Дженни первой нарушила тишину. Бар вокруг них жил своей жизнью — смех, звон бокалов, гул басов — но для них мир сузился до этого маленького, неонового угла стойки.
Дженни повернулась к Чеён, внимательно вглядываясь в её покрасневшее лицо.
— Ты говоришь, что одна, что потеряла всех... — её голос был мягким, но обрёл новую, твёрдую силу. — Но я знаю тебя, Чеён. Я знаю, что есть кто-то, ради кого ты дышишь.
В груди Чеён болезненно кольнуло. Взгляд сам собой упал на бокал с вином, будто в нём можно было спрятаться.
— Я... это слишком сложно.
— Не для меня, — Дженни положила ладонь ей на руку, вынуждая поднять глаза. — Ты можешь сказать.
Тишина натянулась, как струна. И Чеён, наконец, сдалась.
— Я люблю его, — прошептала она. Сердце забилось бешено, словно впервые призналось в чём-то запретном. — Безумно. До боли. Так, что иногда не могу дышать.
Дженни не выказала ни малейшего удивления. Она лишь чуть сильнее сжала её руку.
— Кто он?
Чеён отрицательно покачала головой, чувствуя, как страх снова накатывает.
— Это неважно. Важно то, что отец ненавидит его. Как и Чимин. Для них он... дно. Человек, которого рядом со мной не должно существовать.
— Но ты всё равно рядом с ним, — тихо, но твёрдо констатировала Дженни. — Я вижу это.
Чеён всхлипнула, плечи дрогнули.
— Всё слишком сложно. У него долги, его жизнь опасна, а я должна бы держаться подальше. Но я не могу! Я тянусь к нему, даже когда клянусь себе, что не буду. Я хочу его рядом, даже если это разрушает всё остальное.
Дженни смотрела на неё серьёзно, по-взрослому, без привычной легкомысленности.
— Тогда не отпускай.
— Джен... — в голосе Чеён звучала мольба. — Ты же понимаешь, мой отец никогда этого не примет. Чимин... он убьёт его, если узнает. Я не знаю, хватит ли у меня сил бороться против своей семьи.
Дженни резко покачала головой, словно сбрасывая с Чеён груз.
— Хватит. Потому что это не о них. Это о тебе. Ты не можешь жить чужой жизнью. Ты уже пыталась, и посмотри, где оказалась — без работы, без денег, без дома. Всё это потому, что играла по их правилам. Но любовь... — Она наклонилась ближе, будто вбивая слова прямо ей в сердце. — Любовь — это единственное, что по-настоящему твоё.
Чеён почувствовала, как слёзы снова застилают глаза, но на этот раз от странного, внезапного облегчения.
— А если я потеряю всех? — шепнула она.
Дженни обняла её снова, но теперь крепче, решительнее.
— Тогда у тебя буду я. И он. И этого достаточно, Чеён.
На миг бар исчез, остались только они вдвоём. И впервые за долгое время Чеён почувствовала, что её сердце бьётся не напрасно.
Она знала: Дженни права. Она обязана бороться. Даже если весь мир будет против.