Синабоны Для Первородного
Игра теней
ЭЛАЙДЖА
Он стоял на пустынной улице, а холодок от той встречи все еще полз по его позвоночнику. Эта женщина... эта сущность... не была вампиром в привычном ему понимании. Ее аура была древнее, сложнее, словно сплетенной из самой ткани ночи и забытых времен. Она говорила не как подчиненная или соперница, а как равная. Возможно, даже как нечто превосходящее.
«Эхо, существовавшее до моего рода...» — прошептал он себе под нос, и на его губах появилась узкая, заинтригованная улыбка.
Охота на двойника Петровой внезапно показалась ему мелкой, провинциальной игрой. Здесь, в этом заброшенном городке, таилось нечто гораздо более значительное. Нечто, что могло перевернуть все его планы и планы его брата. Никлаус жаждал свободы от проклятия, но что, если существует сила, способная дать нечто большее? Абсолютную власть? Или, как она намекнула, знание, о котором они и не мечтали?
Он посмотрел в ту сторону, где исчезла незнакомка. Первым делом нужно было восстановить тело. Смерть была для него досадной временной неудобством, не более. Но теперь у него появилась новая цель — найти ее. Узнать ее секреты. И либо заключить союз, либо устранить, пока она не стала угрозой для него и Никлауса.
СТЕФАН И ЕЛЕНА
Стефан осторожно уложил Елену на кровать в ее комнате. Она все еще дрожала, ее пальцы впивались в его руку, не желая отпускать.
«Я думала... я думала, он заберет меня, и вы не успеете...» — ее голос прерывался.
«Я всегда успею, Елена,» — тихо сказал он, гладя ее волосы. — «Все кончено. Элайджа мертв.»
Он сказал это с уверенностью, которую сам не чувствовал. Убить Первородного? Это казалось слишком простым. Слишком... удобным. Но он видел его тело. Видел, как он пал.
Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Дэймон, держа в руках два стакана с чем-то крепким.
«Для шока,»— бросил он, ставя один стакан на тумбочку рядом с Еленой. Его взгляд скользнул по Стефану. «Вечеринка только начинается, братец. Мы только что объявили войну семье, которая старше Римской империи. И, если ты не заметил, наш единственный козырь, — он кивнул на Елену, — теперь у них на радаре.»
«Дэймон, не сейчас,» — строго сказал Стефан.
«А когда? Когда к нам в дверь постучится разъяренный Никлаус Майклсон? О, подожди...» — Дэймон иронично улыбнулся и вышел из комнаты.
Елена смотрела на Стефана широко раскрытыми глазами.
«Он прав?Это только начало?»
Стефан не нашел, что ответить. Он просто обнял ее крепче. Да, это было только начало. И он чувствовал, что худшее еще впереди.
КЛЕОПАТРА
Клеопатра вернулась в свой особняк, ее разум был занят вычислениями. Встреча с Элайджей подтвердила ее догадки. Первородные были здесь. И их интерес к девочке-Гилберт был ключом к чему-то большему.
Она подошла к большому окну в своей библиотеке, глядя на спящий город. Она чувствовала его — легкое, едва уловимое возмущение в магическом поле города. Элайджа не был уничтожен. Его сущность, его ядро, все еще существовало, медленно регенерируя. Смерть для таких, как он, была временной мерой.
Ирония была горькой. Она, обладающая силой, способной поглотить саму Тьму, вынуждена была играть в школьные драмы и утешать плачущих подростков. Но эти подростки и их связи были ее билетом к тому, что она хотела. Елена Гилберт была центром паутины, и, дергая за ее ниточки, можно было управлять всеми остальными.
Внезапно ее слуга-тень, бесформенный сгусток ночи, материализовался в углу комнаты.
«Говори,»— мысленно приказала она.
«Охотник. Зальцман. Он роется в архивах городской библиотеки. Ищет упоминания о древних артефактах. О «Проклятии Солнца»,» — доложила тень.
Аларик. Всегда любопытный, всегда опасный. Он приближался к правде, сам того не ведая.
«Оставь его, — сказала она вслух. — Пусть ищет. Иногда слепой, нашедший часть мозаики, может указать на целую картину.»
Ее взгляд упал на маленький серебряный медальон, лежащий на столе. «Слеза Сатаны». Ее страховка. Ее козырь.
План начинал обретать форму. Элайджа вернется. Никлаус появится. И когда они сойдутся в битве за девочку и свое проклятие, она будет наблюдать из тени. Она позволит им ослабить друг друга, позволит Сальваторе и их юной ведьме бросить все свои силы на этот фронт.
А потом, когда все будут истощены и уязвимы, она сделает свой ход. Она предложит Никлаусу не просто свободу от проклятия, а нечто неизмеримо большее. Союз. И в качестве доказательства своей силы... она предложит ему саму Елену Гилберт на блюдечке с голубой каемочкой.
Она взяла медальон в руку. Холод металла успокаивал ее.
Мистик-Фолс был ее шахматной доской. И все его жители — от испуганной Елены до величественного Элайджи — были всего лишь пешками в игре, которую она вела последние две тысячи лет. И на этот раз она не собиралась проигрывать. Она позволила скуке и одиночеству управлять собой once, позволив Никлаусу войти в ее жизнь и разбить ее сердце. Теперь ее сердце было защищено слоями льда и расчетов.
Теперь она была не влюбленной женщиной. Она была императрицей, возвращающей свой трон. И ночь была на ее стороне.
Пир во время чумы
Элайджа переступил порог, и его охватило странное чувство диссонанса. Он, один из самых древних и могущественных существ на планете, стоял в прихожей, а его обоняние, способное учуять страх за милю, было полностью захвачено благоуханием свежей выпечки. Он последовал за Клеопатрой на просторную, сверкающую чистотой кухню, где на мраморной столешнице красовалось блюдо с тёплыми, румяными синабонами.
«Присаживайтесь,» — сказала Клеопатра, указывая на барный стул. Она налила в два изысканных фарфоровых чайника разного чая — один чёрный и крепкий, другой — травяной, с мятой и мелиссой. Затем она отрезала два огромных, идеальных синабона и положила их на тарелки.
Элайджа, всё ещё несколько ошеломлённый, машинально взял вилку. Он отломил кусочек. Текстурное наслаждение — нежность теста, хруст карамелизированной корицы, тающая во рту глазурь — на секунду заставило его забыть о своей миссии. Он закрыл глаза.
«Признаюсь, это... неожиданно,» — проговорил он наконец, отпивая чая.
«Что именно?» — Клеопатра отломила кусочек своего синабона пальцами, с лёгким пренебрежением к столовым приборам. «То, что я умею готовить, или то, что вы, Первородный, едите сладкие булочки на кухне у незнакомки?»
«И то, и другое,» — он почти улыбнулся. «В наши дни редко встретишь кого-то, кто помнит вкус настоящей, не испорченной консервантами еды. Большинство довольствуются тем бледным подобием, что продаётся в супермаркетах.»
«О, поверьте мне, я помню,» — Клеопатра откинулась на спинку стула. «Я помню, каким на вкус был хлеб из муки, смолотой между двумя камнями. Или вино, которое пахло не только виноградом, но и смолой от амфор. Иногда я скучаю по той простоте.»
Элайджа поднял бровь. «Простоте? Вы называете эпидемии чумы, крестовые походы и отсутствие канализации «простотой»?»
На её губах играла улыбка.
«Ну,с канализацией вы попали в точку. Хотя, должна сказать, некоторые французские парфюмы восемнадцатого века были куда более агрессивным оружием, чем любая чума. По крайней мере, чума убивала быстро. А этот запах... он преследовал тебя вечность.»
Элайджа фыркнул — короткий, сдержанный звук, который у него был самым настоящим смехом.
«Вы забываете про рыцарские доспехи.Попробуй провести в жестяной банке несколько часов под палящим солнцем, а потом уверяй, что чума была хуже.»
Конечно! Вот продолжение, переносящее нас в уютную, почти что домашнюю рутину Клеопатры и её неожиданную встречу.
«Рыцари!» — Клеопатра покачала головой с притворным презрением. «Всё это лязганье металлом. Такая показуха. В моё время, если ты хотел кого-то запугать, ты посылал к его дверям корзину с ядовитой змеёй. Элегантно, тихо и на сто процентов эффективно.»
«Змеи... это, конечно, классика,» — парировал Элайджа, делая ещё один глоток чая. «Но признайте, есть определённый ширм в том, чтобы появиться из утреннего тумана в полных латах, когда первый луч солнца скользит по твоему мечу. Создаётся нужное... настроение.»
«Настроение для чего? Для того, чтобы враг умер от смеха, пока ты пытаешься взобраться на лошадь?» — она посмотрела на него с искоркой в глазах. «Я видела эти «подвиги». Один неловкий шаг, и «бесстрашный» рыцарь кубарем катится с холма вместе со своим скакуном. Очень грозно.»
Теперь Элайджа улыбнулся по-настоящему. Это была редкая, почти непривычная гримаса на его обычно невозмутимом лице.
«Возможно,вы правы. Но это всё же было лучше, чем театральные представления в Древнем Риме, где пол сцены заливался настоящей кровью для «достоверности». Не самый изысканный вкус.»
«Ах, не будьте так строги к римлянам!» — она подняла палец, как лектор. «Они подарили миру акведуки и бани. А что подарили тебе, варвару, твои тёмные века? Кроме вшей и религиозного фанатизма?»
«Вы упускаете из виду менестрелей,» — с мрачной шутливостью парировал он. «Ничто так не поднимает настроение после долгой резни, как плохо рифмованный эпос о твоих же подвигах, исполненный на расстроенной лютне.»
Они сидели молча несколько секунд, и тишину нарушал лишь треск дров в камине. Атмосфера была странной — не враждующая, не дружеская, а скорее... понимающая. Два древних существа, нашедших неожиданное удовольствие в том, чтобы посмеяться над общим, столь давним прошлым.
Наконец Элайджа отставил свою пустую тарелку.
«Это были восхитительные синабоны,»— сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, лишённая надменности благодарность.
«Спасибо,» — просто ответила Клеопатра. «Иногда нужно просто напомнить себе, что помимо вечной борьбы за власть и выживание, в жизни есть место чему-то тёплому и сладкому.»
Он кивнул, его взгляд снова стал серьёзным, но уже без прежней жёсткости.
«Теперь,полагаю, нам стоит поговорить о том, что привело меня к вашему порогу. О том, почему вы здесь. И о том, какую роль вы намерены играть в грядущей буре.»
Клеопатра медленно поставила свою чашку.
«Полагаю,да. Но сначала... не желаете ещё один синабон? Бури, как и войны, никуда не денутся. А идеально пропечённое тесто — явление мимолётное.»
И, к собственному удивлению, Элайджа снова протянул свою тарелку. Переговоры с Повелительницей Тьмы могли и подождать.