Крах империи
Прах Империи (1896 год)
Рана
Пять лет. Пять долгих лет их странной, ужасающей и прекрасной империи. Новый Орлеан, да и весь сверхъестественный мир Америки, дышал в ритме, заданном двумя монархами ночи. Повелительница Тьмы и ее Голос. Казалось, ничто не могло разрушить этот союз, выкованный в битве с самой пустотой.
Но яд всегда входил в самую уязвимую точку. Для Никлауса Майклсона этой точкой всегда было его проклятие. Призрак волка, запертого в клетке его собственной сущности, вечно шептавший ему о неполноценности. И этот шепот, в конце концов, оказался громче зова сердца.
Это случилось в Лондоне, куда они прибыли, чтобы подавить зарождающийся альянс европейских вампиров, осмелившихся бросить вызов их власти. Все шло по плану. До той ночи, когда Никлаус нашел ведьму.
Ее звали Моргана. Она была старше Алагонзии, старше, пожалуй, самой Эстер. Она не обладала равной силой Повелительницы Тьмы, но ее знание магии, особенно крови и проклятий, было беспрецедентным. И она пришла к нему с предложением.
«Я могу сделать тебя тем, кем ты был рожден быть, Майклсон, — прошептала она в полумраке его лондонской резиденции. — Не гибридом по прихоти твоей матери. А истинным, полноправным Оборотнем. Сила, которую ты познаешь, затмит даже ту, что ты имеешь сейчас.»
И она показала ему артефакт — Кинжал Лунного Камня, способный, по ее словам, не просто убитьв нем гибрида, а «срезать» с его сущности вампирскую составляющую, оставив лишь чистого оборотня.
Никлаус, одержимый вековой мечтой, ослеп. Он знал, что Клеопатра никогда не одобрит этого. Она видела в его сущности не проклятие, а уникальную силу, часть того, что делало их похожими. Для нее стремление избавиться от этого было оскорблением их общего пути, отрицанием того, кем они стали вместе.
И он пошел за спиной у нее.
Клеопатра узнала об этом не от него. Тени доложили ей. Она вошла в его кабинет в тот самый момент, когда он, держа в руках Кинжал, слушал последние наставления Морганы.
Тишина в комнате стала ледяной и тяжелой, как свинец.
— Что ты делаешь, Никлаус? — ее голос был тихим, но в нем треснула сама реальность. Факелы на стенах погасли, поглощенные внезапно сгустившимся мраком.
Он обернулся. В его глазах она увидела не раскаяние, а вызов. Одержимость.
—Я делаю то, что должен был сделать века назад! Я снимаю это проклятие!
— Это не проклятие! — впервые за многие годы ее голос сорвался на крик, полный боли и гнева. — Это твоя суть! Та самая ярость, что делает тебя тем кем ты есть!. Ты хочешь стать... обычным оборотнем? Одним из многих животных? После всего, что мы построили?
— Ты не понимаешь! — рявкнул он в ответ. — Ты не носила в себе эту гниющую рану тысячу лет! Ты не знаешь, каково это — быть творением чьего-то гнева!
— А я? — она шагнула к нему, и тени поползли по стенам, как разъяренные змеи. — Я что, не творение Тьмы? Я не приняла это, не смирилась и не обратила в свою силу? Я не предложила тебе сделать то же самое? Ты предаешь не только себя. Ты предаешь нас.
Моргана с насмешкой наблюдала за сценой. Это было частью ее плана — расколоть их.
— Он делает выбор в пользу своей истинной природы, дитя ночи, — сказала ведьма. — Может, тебе стоит последовать его примеру и уйти?
Взгляд Клеопатры, полный звездной ярости, упал на Моргану. Ведьма вскрикнула, схватившись за голову, и замертво рухнула на пол, ее разум был стерт в порошок за долю секунды.
Никлаус вздрогнул, но не от страха. От ярости.
—Ты видишь? — прошипел он. — Это та сила, что стоит между мной и свободой! Твоя власть! Твой контроль!
В этот момент Клеопатра поняла все. Он не просто хотел снять проклятие. Он хотел освободиться от нее. От ее величия, от ее тени, от того, что ее сила всегда будет превосходить его. Его гордыня, его вечная, ядовитая рана, оказалась сильнее их союза.
Боль, которую она ощутила, была острее, чем укус кобры. Она отступила на шаг, и вся ярость покинула ее. Ее глаза снова стали просто глазами — огромными, полными невыносимой боли.
— Хорошо, — прошептала она. Ее голос был пустым. — Иди к своей свободе,Клаус Майклсон. Стань тем, кем хочешь. Но знай... на этом наш путь заканчивается. Ты для меня больше никто. Ты — предатель. И я не прощаю предательства.
Она повернулась и пошла к двери. Тени не последовали за ней. Они рассеялись, оставив комнату в неестественно ярком свете уцелевших ламп.
— Клео! — его крик прозвучал сзади, в нем была паника, осознание стремительно наступающих последствий.
Она не обернулась.
—Прощай, Никлаус.
Разлом
Она ушла. Не из Лондона. Из его жизни. Бесследно. Исчезновение Повелительницы Тьмы было ощутимо физически. Ночное небо снова стало просто ночным небом. Тени снова стали просто тенями. В мире сверхъестественного воцарилась паника. Их империя, державшаяся на двух столпах, рухнула в одночасье.
Никлаус остался один. С Кинжалом Лунного Камня в руках и с ледяной пустотой внутри, которая была страшнее любого проклятия. Он пытался искать ее, но она была повсюду и нигде. Она стала мифом, призраком, упреком.
В конце концов, он совершил ритуал. В ярости, в отчаянии, в слепой надежде, что, обретя желанную силу, он сможет все исправить. Кинжал обманул его. Магия Морганы была не освобождением, а утонченной местью. Вместо того чтобы стать оборотнем, он почувствовал, как его сущность не срезается, а... гасится. Вампирская сила, его бессмертие, его скорость, его сила — все это медленно угасало, как свеча на ветру. Он не становился оборотнем. Он становился... смертным. Слабым. Уязвимым.
Проклятие нужно было снять, иначе он бы умер. Но единственное существо во вселенной, которое обладало знанием и силой, чтобы спасти его, была та, кого он предал и которую назвал своей тюремщицей.
Ирония была настолько горькой, что он рычал от бессильной ярости в своей пустой резиденции. Он потерял все: свою силу, свою империю, женщину, которую... женщину, которая значила для него все. И все ради призрачной мечты, которая обратилась в пепел.
Теперь, в 1896 году, Никлаус Майклсон — тень своего бывшего «я». Он не гибрид. Он не правитель. Он — отчаявшийся беглец, ищущий способ выжить, с проклятием, которое медленно его убивает. А где-то в мире бродит Повелительница Тьмы, некогда его вторая половина, а теперь — живое воплощение его величайшей ошибки. И он знал, что если когда-нибудь найдет ее, это будет не для примирения. Это будет для того, чтобы либо заставить ее спасти его, либо умереть от ее руки. Оба исхода казались ему заслуженной карой.
Жатва гордыни
Отчаяние охотника
Никлаус Майклсон, некогда Первородный Гибрид, а теперь всего лишь тень с угасающей силой, стал мастером побегов. Он скрывался не только от старых врагов, почуявших его слабость, но и от самого себя — от призрака собственной глупости. Проклятие, наложенное кинжалом, действовало как медленный яд. Его вампирская часть угасала, а вместе с ней таяла и его физическая мощь. Он был все еще сильнее смертного, но для мира сверхъестественного он стал уязвимым, почти беспомощным.
Его дни состояли из поисков. Он рыскал по самым темным уголкам Европы, выискивая упоминания о ней. О «Серой Госпоже», «Царице Безмолвия», «Пожирательнице Снов» — титулах, которые она приобрела за годы отсутствия. Слухи были обрывочны и пугающи. Говорили, что она появлялась в Праге, и на следующее утро весь местный вампирский клан бесследно исчез. Что в Венеции воды каналов на одну ночь стали черными как смоль, а горожане проснулись с одним и тем же кошмаром о женщине с глазами из звездной пыли.
Он искал не ее прощения. Он искал спасения. И единственным ключом была она. Только ее сила, порожденная той самой Тьмой, могла обратить вспять магию Кинжала Лунного Камня.
После двух лет отчаянных поисков, ниточка привела его в заснеженные Карпаты. В глухую трансильванскую деревушку, где, по слухам, в замке на утесе обитало «существо, пьющее лунный свет и поедающее тени». Описание было достаточно точным.
Он поднялся к замку, и каждый шаг давался ему с трудом. Его тело, лишенное прежней выносливости, дрожало от холода и слабости. Он, который когда-то мог сокрушать армии, теперь с трудом переставлял ноги по обледеневшей тропе.
Замок был пуст и безмолвен. Не охраняем. В этом была ее высшая насмешка — ей не нужна была защита. Он прошел через залы, покрытые инеем, и нашел ее в бывшем тронном зале. Она сидела на ледяном троне, высеченном из самой горы, и смотрела в огромное, отсутствующее окно на бледную луну. Она была одета в простые, струящиеся одежды цвета ночного неба, и ее красота была холодной и абсолютной, как смерть звезды.
Она не повернулась. Но он знал, что она чувствовала его приближение с того момента, как он ступил на склон горы.
— Ты пришел умирать, Никлаус Майклсон? — ее голос был ровным, без единой нотки эмоций. Он резал слух хуже любого крика.
Он остановился в нескольких шагах, его дыхание вырывалось клубами пара. Унижение жгло его изнутри жарче любого пламени.
—Ты знаешь, зачем я пришел.
— О, знаю, — она медленно повернула голову, и ее звездные глаза уставились на него. В них не было ни гнева, ни ненависти. Лишь бездонная, всепонимающая пустота. — Ты пришел, чтобы та, чью силу ты назвал своей тюрьмой, спасла тебя от последствий твоего малодушия. Ирония восхитительна, не правда ли?
— Клео... — его голос сорвался. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту мольбу.
— Этого имени для тебя больше не существует, — она перебила его, поднимаясь с трона. Ее движение было бесшумным и полным невыразимой мощи. — Ты отрекся от него. Так же, как и от всего, что мы делили. Ты — просто проситель. А я... я — суд.
Она подошла к нему, и он почувствовал давление ее ауры. Оно заставляло его колени дрожать.
—Я умираю, — прохрипел он, отводя взгляд.
— Всё смертное умирает, — парировала она. — Ты хотел быть «настоящим» оборотнем? Теперь ты становишься «настоящим» смертным. Ты получил то, чего хотел. Разве не этого ты жаждал? Освободиться от бессмертия? От силы?
— Это не та свобода! — выкрикнул он, и в его глазах блеснула знакомая ярость, жалкая искра былого пожара.
— Свобода не бывает выборочной, — ее голос был холоден, как карпатский лед. — Ты хотел сбросить оковы. Теперь ты тонешь в их отсутствии. Ты не выживешь в мире, который ты сам помогал сделать таким жестоким. Это и есть твое наказание. Не моя месть. Просто... последствие.
Она обошла его, изучая его сгорбленную фигуру, его бледное, осунувшееся лицо.
—Я могла бы помочь тебе, — сказала она, и в ее голосе впервые появился оттенок чего-то, что он не мог распознать. — Но почему я должна это делать? Дай мне одну причину. Одну. Не касающуюся твоего выживания.
Он замолчал. Все, что приходило ему на ум — их былые победы, их разговоры в библиотеке, их танец, — все это было осквернено его предательством. Он не мог апеллировать к их прошлому. Он сам его растоптал.
— Я... — он задыхался. — Я ошибся.
— Констатация факта, а не причина, — она остановилась перед ним. — Ты видел во мне тюремщика. Теперь я — твой палач. Или твое спасение. Выбор за мной. И пока что я не вижу ничего, что склонило бы чашу весов в твою пользу.
Никлаус Майклсон, потомок Эстер, Первородный, пал на колени. Не от физической слабости. От тяжести истины, которую она обрушила на него. Он просил пощады у той, чье сердце он разбил, и нашел не гнев, а безразличие, страшнее любой ярости.
— Умри как воин, Никлаус, — прошептала она, и ее слова прозвучали как последний приговор. — Это все, что я могу тебе предложить.
Она повернулась, чтобы уйти, ее силуэт начал растворяться в тенях.
— Я БОЮСЬ!
Крик вырвался из его горла помимо его воли. Грубый, разбитый, полный неприкрытого, животного ужаса. Ужаса небытия.
Она замерла. Ее спина была к нему.
— Я боюсь, — повторил он тише, его голос срывался на шепот. — Все эти века... я боялся. Быть недостаточно сильным. Быть отвергнутым. Быть тем, кем меня сделали. И теперь... я боюсь просто исчезнуть. И я знаю... я заслужил это. Но... — он поднял на нее взгляд, и по его щекам, впервые за тысячу лет, текли настоящие, соленые слезы. — ...только твое прощение... твое... что угодно... может сделать эту пустоту хоть чуть менее черной.
Он говорил не как гибрид, не как король. Он говорил как человек. Сломленный, напуганный, одинокий.
Клеопатра не обернулась. Но она и не ушла. Она стояла, погруженная в тишину, длившуюся вечность.
— Прощение? — наконец произнесла она, и ее голос дрогнул. Впервые за все время. — Ты просишь того, чего не существует. Но... — она медленно обернулась, и в ее звездных глазах он увидел отражение его собственной боли, той самой, что она носил в себе все эти годы. — ...возможно, есть нечто, что ненамного лучше. Забвение.
Она подняла руку, и ледяной свет заструился между ее пальцами.
—Я могу стереть боль. И твою, и мою. Я могу сделать так, что мы никогда не встречались. Ты останешься со своей угасающей силой и найдешь свой путь... или свою смерть. А я... я продолжу свой. Без памяти о предательстве. Без памяти о... нас.
Она предлагала ему не спасение жизни, а спасение от мук совести. От памяти о том, что он потерял. Это была самая жестокая милость, которую он мог представить.
И самый трудный выбор в его жизни. Умереть, помня все. Или жить, забыв единственный свет, который когда-либо проникал в его вечную ночь.
Последнее Жертвоприношение
Тишина в ледяном зале была нарушена лишь трепетом магии. Клеопатра провела его в круг, начертанный на полу серебряной пылью звездной пыли и ее собственной кровью — инициалом, который она больше не помнила. В центре круга лежала крошечная, хрустальная ампула с темной, почти черной жидкостью — кровью Никлауса в зените его силы.
Он стоял, подчиняясь ее безмолвным указаниям, его сердце сжималось от предчувствия. Сделка была заключена. Он получал обратно свою сущность ценой вечной разлуки. Но что-то в ее взгляде, когда она готовила ритуал, было не таким — не холодно-деловым, а... отрешенным. Как будто она прощалась.
— Этот ритуал не просто перепишет проклятие, — сказала она, зажигая свечи из застывшего лунного света. — Он перепишет саму память твоего тела. Твоя плоть должна забыть, что она умирала. Это болезненный процесс. Ты можешь не выдержать.
— Я выдержу, — хрипло ответил он. Все, что угодно, лишь бы не эта слабость.
Она кивнула, и в ее глазах мелькнуло нечто, что он не успел расшифровать. Горечь? Сожаление? Решимость?
Ритуал начался. Она запела на том древнем языке Тьмы, но на этот раз песня была иной — не разрушительной, а переплетающей, ткацкой. Свет в зале померк, и их окружило вращающееся полотно из теней и звезд. Ампула с его кровью вспыхнула алым огнем, и пламя перекинулось на него. Он закричал — это была агония перерождения. Он чувствовал, как его клетки горят и перестраиваются, как угасающая сила в его жилах вспыхивала с новой, яростной мощью. Его клыки удлинились, глаза загорелись знакомым золотым огнем гибрида. Сила возвращалась, потрясающая, всепоглощающая.
Но вместе с силой пришло нечто иное. Воспоминания. Яркие, как молнии. Их первая встреча, ее насмешливый взгляд. Их танец. Ее гнев. Ее слезы. Ее улыбка при подаренном рассвете. Боль от его предательства. Ее ледяной приговор. Все это пронеслось в его сознании вихрем, и он понял — это цена. Чтобы его тело вспомнило силу, его душа должна была заново пережить всю боль.
И он видел ее. Она стояла в эпицентре бури, ее руки были подняты, а из ее глаз текли черные, как смоль, слезы. Но она пела, ее голос был якорем в этом хаосе.
И тогда он увидел самое страшное. Из ее собственного сердца, из самой ее сущности, начали вытягиваться тонкие, серебристые нити — нити их общих воспоминаний. Она не просто переписывала его проклятие. Она... отдавала их. Использовала как топливо, как плату за его исцеление. Она стирала себя из его прошлого, чтобы дать ему будущее.
— НЕТ! — закричал он, пытаясь вырваться из круга, но магия удерживала его с силой цепей. — КЛЕОПАТРА! ОСТАНОВИСЬ!
Она посмотрела на него в последний раз. И в ее взгляде не было ни боли, ни гнева. Лишь бесконечная, вселенская печаль и... прощение. Настоящее, безмолвное прощение.
— Забудь, — прошептала она.
И мир взорвался белым светом.
Чужая Тень
Она выполнила свою сделку. Он был жив. Он был силен. И он был свободен от нее.
Бремя Памяти
Никлаус очнулся на холодном каменном полу. Его тело... оно было полно силы. Неослабевающей, первобытной мощи гибрида. Он поднялся, ощущая каждый мускул, каждую прожилку власти. Проклятие было снято. Он снова был целым.
Но что-то было не так. Глубоко внутри зияла пустота. Не физическая. Душевная. Как будто кто-то вырезал из него огромный, важный кусок, а на его место положили холодный пепел.
Он огляделся. Он был в незнакомом ледяном замке. Как он сюда попал? Последнее, что он помнил... Лондон. Сделка с ведьмой. Кинжал... Провал. Агония. А потом... ничего. Белое пятно, пронзительное и абсолютное.
Его взгляд упал на женщину у ледяного трона. Она была прекрасна так, что больно было смотреть — холодной, нечеловеческой красотой. Ее звездные глаза были прикованы к нему, и в них читалась... не просто отстраненность. В них была бездонная, знакомая до боли глубина, в которой плескалась печаль, столь же древняя, как и он сам. Это смутное ощущение узнавания заставило его сердце сжаться, но память молчала.
— Кто ты? — его голос прозвучал грубо, полный возвращенной силы и замешательства. — Что это за место? Что ты со мной сделала?
Женщина медленно поднялась. Каждое ее движение было наполнено невыразимой силой и... усталостью. Бесконечной усталостью.
—Я — та, кто вернул тебе твою сущность, — ее голос был мелодичным, но в нем вибрировала скрытая боль. — Твое проклятие было снято. Ценой... забвения.
— Забвения? — он шагнул вперед, ярость закипая в нем. — Какого забвения? Что я должен был забыть?
Она смотрела на него, и ему показалось, что ее взгляд пронзает его насквозь, видя не того, кто он есть, а того, кем он был. Этого призрачного узнавания было достаточно, чтобы вывести его из себя.
— Ты! — он указал на нее пальцем. — Я тебя знаю? Мы... мы встречались?
В ее глазах что-то дрогнуло. Словно ледяная пленка на мгновение треснула, открыв бездну страдания. Но лишь на мгновение.
—Нет, — ответила она, и ее голос снова стал ровным и безжизненным. — Мы не встречались. Ты был всего лишь... просителем. А я... исполнила твою просьбу. Теперь ты свободен. Уходи.
— Я ничего не просил у тебя! — зарычал он, его гибридная сущность бушевала, требуя ответов, которые не приходили. Эта пустота внутри сводила его с ума. — Что ты украла у меня?
Она отвернулась, и ее плечи на мгновение сгорбились под невидимой тяжестью.
—Ничего такого, что имело бы значение для тебя сейчас. Ты получил то, чего хотел. Силу. Свободу от боли. Разве этого недостаточно?
— Какая боль? — он почти кричал, подходя ближе. Он чувствовал исходящую от нее мощь, но его собственная ярость была сильнее страха. — О какой боли ты говоришь? Моя единственная боль — это пустота, которую я чувствую! И ты ее причина!
Она резко обернулась, и в ее взгляде вспыхнул огонь. Не ярости, а чего-то более горького.
—Ты просил об этом! — ее голос впервые сорвался, прозвучав как удар хлыста. — Ты умолял избавить тебя от мук! И я... — она запнулась, снова овладев собой. — ...я выполнила твою просьбу. Теперь твои муки закончились. Мои... — она отвела взгляд, — ...мои остались со мной. Уходи, Никлаус. Пока я позволяю тебе это сделать.
Ее слова повисли в воздухе. Она знала его имя. Она сказала его с такой интонацией, от которой кровь стыла в жилах — с смесью нежности, боли и бесконечного отчаяния.
Он замер, ошеломленный. Он смотрел на эту незнакомку, эту могущественную незнакомку, которая смотрела на него как на потерянное сокровище, и чувствовал лишь нарастающую ярость и смятение. Он не помнил. Он не помнил ее. И это неведение было пыткой хуже любой физической боли.
Стиснув зубы, с рыком, полным ярости и непонятной тоски, Никлаус Майклсон развернулся и покинул зал. Его шаги, полные новообретенной силы, гулко отдавались в пустых коридорах. Он был целым. Он был свободен. Но он уходил с ощущением, что оставляет позади самое важное, что у него когда-либо было, даже не зная, что это было.
Клеопатра смотрела ему вслед, пока звук его шагов не затих вдали. Затем ее колени подкосились, и она опустилась на ступени трона. Холодный камень обжег ее кожу. Она сжала виски пальцами, как будто пытаясь вдавить обратно хлынувшие воспоминания.
Она помнила все. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Его ярость и его уязвимость. Его предательство и свое отчаяние. И тот последний, душераздирающий выбор — забрать его боль, забрать его память о них, чтобы спасти его. Чтобы дать ему шанс.
Теперь он был свободен. Силен. И абсолютно пуст. А она... она осталась одна. Не просто одна. Она осталась с двойной ношей — своими воспоминаниями и знанием о его забвении. Она была Повелительницей Тьмы, хранительницей величайшей любви и величайшей потери, которую только можно представить. И единственным свидетелем их истории теперь была лишь она сама. И безмолвные, равнодушные звезды в ее глазах.