15. Отчисление
Карим
В колледж я сегодня не пошёл. Не было смысла — после драки с Майклом меня временно отстранили до заседания дисциплинарной комиссии. Райхана ушла на занятия одна, а я остался дома. Сидел на кухне, пил чай и смотрел в стену.
Мама хлопотала у плиты. Хакана, к счастью, уже не было — уехал по каким-то своим делам. В кои-то веки дома было тихо.
— Может, всё обойдётся? — тихо спросила мама, ставя передо мной тарелку. — Ну, подумаешь, подрался. Ты же защищал Райхану.
— Дисциплинарная комиссия, мам. Это серьёзно.
Она вздохнула и ничего не ответила. Я знал, о чём она думает. О Хакане. О том, что он скажет, когда узнает. О том, что снова будет крик. О том, что она снова будет стоять между нами, беспомощная и испуганная.
— Я сам разберусь, — сказал я.
Мама погладила меня по голове и ушла в гостиную.
Я допил чай и уставился в телефон. Мысли были далеко. Не о комиссии. Не о Хакане. О Ясмин.
Я вспомнил, как она сидела у скамейки с котёнком на руках. Как улыбалась. Как сказала: «Ты не такой, каким кажешься на первый взгляд». И как я сам не заметил, что начал говорить ей то, чего обычно не говорю никому.
Она была... другой. Не пыталась казаться. Не ломала себя под то, что от неё ждали. Просто жила. Со своими мечтами. Со своими принципами.
Спустя пару минут, я поймал себя на том, что пялюсь в стену с идиотской полуулыбкой.
Я мысленно дал себе подзатыльник. Соберись, Йылмаз. У тебя отчисление на носу, отчим-тиран и полная неопределённость с будущим. А ты сидишь и думаешь о девушке, которая просто помогла котёнку. Которая просто сказала пару слов. Которая просто посмотрела на тебя так, будто ты не безнадёжен...
Нет, серьёзно, Йылмаз? Соберись.
Я тряхнул головой. Это всё подождёт. Сначала — разобраться с проблемами.
***
Заседание комиссии назначили через три дня.
В кабинете директрисы собрались все: сама миссис Эванс, заместитель директора и двое преподавателей, которых я даже не знал. Мама сидела рядом, нервно теребя рукав. Майкла Кеннана в кабинете не было — и это сразу показалось мне подозрительным.
— Мистер Йылмаз, — начала миссис Эванс, — мы рассмотрели ваше дело. Вы признаёте, что первым нанесли удар мистеру Кеннану?
— Я защищал сестру.
— Защита сестры — это похвально, — она сняла очки и потёрла переносицу, — но вы нанесли ему серьёзные телесные повреждения. У мистера Кеннана зафиксирована травма челюсти и ушиб живота.
— Он прижимал её к стене. Она сказала «нет». Он не отпускал.
— Это ваша версия.
— Это правда. И у вас есть камеры.
Миссис Эванс поджала губы. Заместитель зашелестела бумагами и зачитала каким-то казённым голосом:
— Свидетельские показания студентов, находившихся в коридоре, неоднозначны. Часть утверждает, что мистер Кеннан просто разговаривал с мисс Йылмаз, а вы напали на него без предупреждения.
— Кто это сказал? — я сжал подлокотники. — Его дружки?
— Имена свидетелей не разглашаются.
Вот теперь всё встало на свои места. Кеннан-старший надавил на руководство. А друзья Майкла дали «нужные» показания. А я сидел тут как дурак и думал, что правда имеет значение.
— Дисциплинарная комиссия приняла решение, — миссис Эванс посмотрела на меня, и в её глазах впервые мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Вы отчислены.
Мама тихо ахнула. Я сидел неподвижно. Внутри всё оборвалось, но снаружи — ни мускула.
— Однако, — продолжила директриса, — учитывая отсутствие предыдущих нарушений, мы выдадим вам документы с возможностью перевода в другой колледж. Без отметки об отчислении по дисциплинарной причине.
Без отметки. Как будто это что-то меняло.
Я еле сдержался, чтобы не сказать ничего лишнего.
Когда мы вышли в коридор, мама заплакала. Я обнял её и стоял так, глядя в стену.
— Прости, — сказал я.
— Ты не виноват, — прошептала она, вытирая слёзы. — Ты защищал сестру. Ты всё правильно сделал.
Я кивнул. Сказать что-то ещё не было сил. Я просто обнял её крепче и произнёс:
— Пойдём, мам. Дома поговорим.
Но дома поговорить не получилось.
***
Хакан ждал нас в гостиной.
Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с таким отвращением, будто я был не пасынком, а куском грязи на его ботинке.
— Ну что, герой? — процедил он. — Довыпендривался?
Я ничего не ответил. Снял обувь и хотел пройти в свою комнату.
— Стоять. Я с тобой разговариваю.
Я остановился. Повернулся.
— Тебя выгнали, — он растягивал слова, смакуя каждое. — С треском. С позором. Теперь все соседи будут говорить, что в этом доме живёт отчисленный щенок, который решает проблемы кулаками.
— Я защищал сестру, — сказал я сквозь зубы.
— Защищал?! — он шагнул ко мне. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты вылетел из колледжа. А кто теперь будет платить за твою учёбу? Кто будет кормить тебя? Мамочка? Или, может, твой покойный папаша с небес спустится?
— Хакан, пожалуйста... — мама попыталась встать между нами.
— А ты молчи! — он резко развернулся к ней. — Ты его всегда покрываешь! Вырастила неизвестно кого. Ни отца, ни уважения. Одни амбиции. Я ему слово — он мне два в ответ. Я его в дом пустил, а он мне нервы мотает каждый день.
— Он защищал дочь, — голос мамы дрожал, но она держалась. — Твою падчерицу. Ты должен быть благодарен, а не...
— Благодарен?! — Хакан засмеялся ей в лицо. — За что? За то, что он опозорил мой дом? За то, что теперь я должен краснеть перед людьми? За то, что твой сын — неудачник, как и его отец?
У меня потемнело в глазах.
— Не смей, — тихо сказал я.
— Что? Правда глаза колет? Твой отец был никем. Слабак. Всю жизнь только и делал, что молился да раздавал советы направо и налево. А что толку? Что его молитвы дали вашей семье? Ничего. Оставил вас — и всё. А ты такой же. Весь в него.
Мама заплакала. Хакан перевёл взгляд на неё.
— А ты... ты вместо того чтобы воспитать из него мужчину, носишься с ним как с младенцем. Жалеешь его. Плачешь над ним. Вот и вырастила. Полюбуйся.
— Хватит! — я сделал шаг вперёд. — Хватит орать на неё.
Хакан повернулся ко мне. На его лице появилась та самая ухмылка, которую я ненавидел больше всего.
— Или что? Снова полезешь в драку? Давай. Ударь меня. И тогда ты точно никуда не переведёшься. И твоя сестра — тоже. Я об этом позабочусь.
Я замер. Он знал, куда бить. Райхана. Если я сейчас сорвусь — ей тоже конец.
Я опустил руки.
— То-то же, — Хакан фыркнул и оттолкнул меня плечом, направляясь к выходу. — Чтоб к ужину тебя здесь не было. Видеть тебя не хочу.
Дверь хлопнула. Мама рухнула на диван и закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали.
Я сел рядом. Положил руку ей на спину.
— Мам.
— Зачем ты с ним споришь? — прошептала она, не отнимая ладоней от лица. — Ты же знаешь, он просто устаёт. У него работа тяжёлая.
— Он унижал тебя, мам. И меня. И отца.
Она отняла руки от лица и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но в них не было злости. Только усталость.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я всё слышала. И про отца твоего слышала. Думаешь, мне не больно? Думаешь, я не помню, каким он был?
— Тогда почему...
— Потому что я устала, сынок, — её голос дрогнул. — Я очень устала. Хакан не всегда был таким. Раньше он был... спокойным. Я не знаю, что случилось. Может, это я виновата. Может, просто жизнь его сломала. Но я не могу вот так взять и всё разрушить. У меня нет на это сил.
Я смотрел на неё и молчал. Она не оправдывала его — не так, как раньше. Она просто признавалась в своей слабости. И от этого было ещё больнее.
— Мам, он только что назвал меня никем, а отца — слабаком, — сказал я. — Ты это слышала.
Она опустила глаза.
— Просто... потерпи. Пожалуйста. Всё наладится. Вот увидишь.
Я убрал руку с её спины и встал. Внутри что-то надломилось. Не из-за Хакана. А из-за неё. Из-за того, что она снова выбрала его.
— Ты всегда так говоришь, мам. «Всё наладится». А в итоге ничего не налаживается.
Она ничего не ответила.
Я не понимал маму. Как можно защищать того, кто тебя унижает? Как можно любить того, кто делает тебя слабой? Мама была сильной когда-то. Я помнил её другой: смеющейся, уверенной. А теперь от той женщины осталась только тень.
— Я пойду. Проветрюсь.
— Иди, — прошептала она. — Только возвращайся.
Я не ответил. Вышел в прихожую, надел куртку и покинул дом. Мне нужно было куда-то деться. Просто побыть одному. Иначе я точно сойду с ума.
***
В мечети было пусто. Дядя Рашид куда-то ушёл, Али тоже не было. Только котёнок — тот самый, которого нашла Ясмин — спал на коврике у батареи. Я сел рядом и погладил его. Он замурчал во сне.
— Ну что, мелкий, — тихо сказал я. — Ты теперь живёшь при мечети. А я вот и сам не знаю, где теперь моё место.
Котёнок приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова заснул.
Я усмехнулся. Потом встал, совершил омовение и прочитал два ракаата намаза. Опустился в саджду и долго не поднимался.
— О Аллах, — прошептал я. — Ты видишь, через что я прохожу. Помоги мне. Я не знаю, что делать. Защити маму. Защити Райхану. Веди меня.
Когда я поднял голову, за окном уже темнело. В мечети было тихо — такая глубокая, особенная тишина, которая бывает только в доме Аллаха. Не давящая. Не пустая. Живая.
Я погладил котёнка и подумал: вот оно. Вот что держит меня на плаву. Вот почему я ещё не сломался. Не потому что я сильный. А потому что у меня есть это. Место, куда я могу прийти в любой час. Разговор, в котором меня никогда не перебьют. Покой, который никто не может отнять. Даже когда весь мир рушится — можно опуститься на колени и просто быть собой. Не притворяться сильным. Просто попросить — и знать, что тебя слышат.
Я закрыл глаза и ещё долго сидел так, слушая тишину. В конце концов так и заснул на мягком ковре. Может, именно поэтому я всегда возвращался сюда в самые трудные моменты. Может, именно поэтому эта мечеть стала моим вторым домом.
Здесь мне не приходилось быть сильным. Здесь я был просто рабом Аллаха — и этого было достаточно.