"Дороже денег?"
Я очнулась от резкой тряски и воя двигателя, который ревел где-то прямо подо мной. Голова раскалывалась, тот самый сладковатый химический запах все еще стоял в ноздрях, вызывая тошноту. Я лежала на боку на холодном металлическом полу, руки и ноги были скручены за спиной чем-то жестким, вроде пластикового хомута, впивающимся в кожу.
Память вернулась обрывками: гардеробная, двое в униформе, тот самый сладкий запах, темнота.
Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Сквозь шум мотора я услышала голоса. Знакомые голоса. От которых кровь застыла в жилах.
— ...говорил, не надо было задерживаться. Забрали бы сразу у кладбища.
Это был голос отца...
—И как бы мы это объяснили? Нет, все правильно. Выпускной, вся школа на виду. Она ушла с ним добровольно, все подумают на того ублюдка Дэймона, когда найдут сообщение в ее телефоне, пока мы ее переправим.
Голос матери...
Они были живы. Они говорили обо мне так, будто я была не их дочерью, а грузом, который нужно «переправить». План был выверенным и холодным. Дэймон был пешкой, которую убрали, когда он стал не нужен или слишком опасен. Его смерть... они знали о ней. Возможно, они ее и организовали.
Я силилась поднять голову, чтобы увидеть их. Мы находились в кузове какого-то фургона, без окон. Мои родители сидели на каких то ящиках напротив. Они выглядели старше, одежда была простой и немаркой, но на них были часы, которые я помнила. Лица были незнакомыми — жесткие, лишенные всякой теплоты.
Мать заметила, что я пришла в себя. Ее взгляд был таким же, каким она смотрела на сломанную бытовую технику — оценивающим и безучастным.
—Очнулась. Не дергайся, Эвелина, только хуже себе сделаешь.
Я попыталась что-то сказать, но получился только бессильный хрип. В глазах стояли слезы — не от страха, а от предательства, которое жгло изнутри сильнее любого химиката.
Отец тяжело вздохнул.
—Не надо истерик. Ты не должна была всего этого видеть. Если бы ты вела себя как нормальная девочка, горевала по нам и жила тихо, мы бы оставили тебя в покое. Но ты начала копать. И впутала в это Айлиш. Ее семья... у них слишком много связей. Ты стала угрозой. А нам нужны деньги.
Он говорил так, будто читал мне нотацию за двойку в дневнике. Без эмоций. Без капли сожаления.
— Деньги ?— мысленно кричала я. — Вы все это устроили из-за денег? Инсценировали свою смерть, бросили меня, убили парня... ради денег?
Как будто услышав мои мысли, мать пожала плечами:
—Не упрощай, Эвелина. Речь не просто о деньгах. Речь о будущем. О том, чтобы начать жизнь с чистого листа, без долгов, без обязательств перед теми, кому мы должны были... не вернуть. Корпорация «Кронос» предложила нам сделку. Мы исчезаем, они списывают наши долги и дают нам новые личности. А ты... ты была страховкой. На случай, если что-то пойдет не так.
—Страховкой ? — я смотрела на нее в немом ужасе.
— Твое существование, твоя связь с нами — это наша единственная козырная карта против «Кроноса», если они решат нарушить условия, — холодно пояснил отец. — Они думали, что мы просто сбежим. Но мы не идиоты. Мы оставили зацепку — тебя. И когда их люди начали следить за тобой, когда ты начала задавать вопросы, мы поняли — пора действовать. Теперь ты наш пропуск в совершенно новую жизнь. Далеко отсюда.
Фургон резко затормозил. Мы приехали. Куда? В порт? На заброшенный завод?
Двери фургона с грохотом открылись. Снаружи было темно, пахло сыростью и мазутом. Я увидела очертания огромных заброшенных ангаров и портовых кранов. Мы были где-то у воды.
Отец вытащил меня из фургона как мешок. Я упала на колени на мокрый асфальт. Было холодно, мое тонкое выпускное платье промокло и порвалось.
—Вставай, — бросил он, дергая меня за руку.
Рядом с фургоном стояла машина. Из неё вышли двое мужчин в черном — те самые «обслуживающий персонал» из отеля. Теперь в их руках были пистолеты.
—Время уходит, — сказал один из них моему отцу. — Катер ждет. Решайте, что с ней.
—Берем с собой, — без колебаний ответила мать. — Как договорились. Пока мы ее не получим в безопасном месте, вы не получите вторую часть денег.
Они торговались мной. Прямо передо мной. Я была разменной монетой.
Внезапно вдали послышался звук сирены. Одна, вторая, потом целый хор. И где-то близко — рев мотора, который явно не принадлежал полиции.
Мужчины в черном встревожились.
— Как они вышли на нас?
Отец резко потянул меня за собой к причалу, где покачивалась на воде моторная лодка. Мать шла рядом, не глядя на меня. В ее глазах я увидела только панику и злость. Ни капли любви. Ни капли сожаления.
pov Billie:
Мы мчались по пустынным портовым улицам, опережая полицейские машины. Моя машина визжала шинами на поворотах. Марк сидел за рулем, а я высунулась в окно, пытаясь разглядеть в темноте тот самый складской комплекс, координаты которого мне дали.
— Там. — крикнула Вивьен, указывая на темный силуэт фургона и несколько машин у одного из ангаров.
Мы рванули к ним. Мы вышли из машины, даже не закрыв двери. И тут же попали под огонь. Выстрелы прозвучали откуда-то сверху, со стороны крыши соседнего здания. Пули звонко ударили в асфальт и в бок машины.
— Назад. — закричал Квин, оттаскивая Сару за угол.
Мы прижались к стене. Полицейские машины, подъехавшие с сиренами, тоже оказались под огнем. Свет прожекторов с полицейских машин выхватывал из темноты фигуры. И среди них я увидела ее.
Эва. Ее тащил за собой мужчина. Её отец? Она была в своем сиреневом платье, теперь грязном и порванном, ее руки были скручены за спиной. Рядом шла ее мать. Они пробирались к причалу, к моторной лодке.
Я не думала. Инстинкт самосохранения отключился. Я рванула вперед, петляя между укрытиями, игнорируя крики друзей и свист пуль. Я позвала её.
Она обернулась на мой крик. Ее глаза, полные ужаса, встретились с моими. В них была не просто надежда. Было отчаяние, предательство и мольба.
Ее отец, увидев меня, резко дернул ее, приставив к ее виску пистолет.
— Стой! Назад! — заревел он.
Я замерла в двадцати метрах от них. Полиция окружила здание, откуда велся огонь, но здесь, у причала, на несколько секунд воцарилась зыбкая пауза. Мы смотрели друг на друга — я, они, и Эва между нами.
—Брось оружие! Вы окружены! — кричал полицейский мегафон.
Мать Эвы оглянулась на приближающихся полицейских, потом на лодку. Я увидела молниеносный расчет в ее глазах. Деньги или дочь? Свобода или кровь?
Она посмотдела на мужа и едва заметно кивнула в сторону лодки. Это был не приказ спасать дочь. Это был приказ бросать ее.
Отец Эвы с силой оттолкнул ее от себя, прямо на бетонный причал, и прыгнул в лодку. Мать последовала за ним, не оглянувшись ни разу.
Эва упала, не в силах удержать равновесие с связанными руками. Она лежала на краю причала, идущего в темную, маслянистую воду.
Я рванулась к ней, не обращая внимания на выстрелы, на крики. Я упала на колени рядом, закрывая ее собой, пока моторка с ее родителями с ревом умчалась в ночь, уходя от погони.
Она была бледной, дрожала мелкой дрожью, но была жива. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было слез. Только пустота. Бездонная, леденящая пустота, оставленная предательством тех, кто должен был защищать ее любой ценой.
Я сняла свой пиджак, завернула в него ее ледяные плечи и прижала к себе.
— Все кончено, — шептала я, гладя ее по волосам, пока вокруг нас суетились полицейские, медики — Они ушли. Я никогда тебя не оставлю. Никогда.
Она не ответила. Просто вцепилась пальцами в мой пиджак и спрятала лицо у меня на груди. Ее молчание было громче любого крика. Всё закончилась. Но самая тяжелая война — война за ее доверие к миру — только начиналась.