7 глава
Следующий вечер выдался ветреным. Снежные вихри кружили над посёлком, стучали в окна, будто пытались проникнуть внутрь. Аня снова стояла у старого ларька — на этот раз ёжилась не от холода, а от тревоги.
Рома подъехал точно в назначенное время. Увидев её напряжённую позу, сразу понял: что‑то не так.
— Что случилось? — спросил он, едва она села в машину.
Аня отвернулась к окну, наблюдая, как ветер гоняет снежную крупу по асфальту.
— Антон… — начала она тихо. — Он снова запретил мне с тобой общаться. Говорит, что ты… что ты плохой пример. Что я и так слишком слабая, а твоё влияние меня окончательно сломает.
Её голос дрогнул. Рома сжал руль, но промолчал — ждал, пока она выговорится.
— А ведь он сам с тобой дружит! — с горечью продолжила Аня. — Видится, разговаривает, даже смеётся. Но мне нельзя. Потому что я «больная», потому что «должна беречь себя». Как будто я хрустальная ваза, которая разобьётся от одного неосторожного прикосновения.
Она обхватила себя руками, словно пытаясь согреться изнутри.
— И родители… Они снова ссорятся. Мама плачет, папа кричит. А я сижу в своей комнате и думаю: если бы у меня не было этого порока, может, они были бы счастливее? Может, всё это из‑за меня?
Рома медленно выдохнул. Он знал, что сказать «всё будет хорошо» — бессмысленно. Поэтому просто протянул руку и осторожно коснулся её ладони.
— У меня тоже… не сахар, — произнёс он после паузы. — Отец вышел из тюрьмы, а вместо новой жизни — бутылка. Каждый вечер одно и то же: крики, грохот, мамины слёзы. Я выхожу на улицу, ищу повод ввязаться в драку, лишь бы не слышать этого. Лишь бы не видеть.
Он усмехнулся горько.
— А потом я встречаю тебя. И вдруг понимаю: есть что‑то, ради чего не хочется кулаками махать. Что‑то… настоящее. Ты.. Ты будто, блядь, что-то живое внутри задела. Наизнанку меня вывернула.
Аня повернула к нему лицо. В её глазах стояли слёзы, но в них уже мерцало что‑то ещё — робкий свет, надежда.
— Рома… — прошептала она. — Я… Я, кажется… Влюбилась. Впервые.
Тишина в машине стала густой, почти осязаемой. Рома замер, словно не веря своим ушам.
Потом резко выдохнул, пробормотал сквозь зубы короткое грубое слово (пиздец), будто не веря ушам, — и в следующее мгновение наклонился к ней в облегченном спасительном поцелуе.
Его губы коснулись её губ — сначала осторожно, будто проверяя, потом увереннее. Это был не случайный поцелуй в щёку, не мимолетное прикосновение. Это было признание, ответ, обещание. Что теперь она его. Его Снегурочка.
Аня на мгновение застыла, а потом ответила — робко, неуверенно, неумело, но искренне. В этом поцелуе смешались всё: её страх и его боль, её одиночество и его отчаяние, их общая надежда на что‑то светлое посреди зимней метели. И уже ни Тошка, ни учителя, ни его пацаны им не помешают...
Когда они отстранились, оба дышали часто, словно после долгого бега. Рома смотрел на неё широко раскрытыми глазами, будто видел впервые. Закинул ногу на ногу от напряжения в паху.
— Это… — начал он, сбиваясь, — в общем… Давай встречаться. Ну, официально.
Он смутился, неловко потёр шею — совсем не похоже на привычного самоуверенного главаря поселковых хулиганов.
— Я… обещаю, что буду тебя защищать. Всё будет как надо, поняла? Ты — моя, я — твой. И никто… никто не посмеет тебя обидеть. Ни брат, ни кто‑то ещё.
Его голос звучал твёрдо, хотя слова вырывались неуклюже, по‑пацански — без красивых оборотов, зато от самого сердца.
Аня улыбнулась — впервые за этот тяжёлый день. В её глазах больше не было слёз, только тёплый, живой свет.
— Я согласна, — тихо сказала она. — Только… обещай, что не будешь рисковать из‑за меня. Ни драками, ни чем‑то ещё. Мне важно, чтобы ты был в порядке. И не петушился!
Рома кивнул, хрипло усмехнувшись, сжимая её руку.
— Обещаю. Но и ты… не закрывайся. Говори, если что‑то тревожит. Вместе — справимся. И... Не уходи.
За окном всё так же кружила метель, но в машине стало тепло — не от печки, а от чего‑то гораздо более важного. От того, что они больше не одни. От того, что теперь у них есть они.