5. Рэми. Пробуждение - 1
Полет закончился. Ветер все еще перебирал перья крыльев, слизывал капельки пота с разгоряченной кожи. Все так же манила мягкость облаков, алая красота встающего над землей солнца, но покоя внутри, искрящегося восторга уже не было.
Аши мыслями был на земле, рядом с носителем. Неспешным шагом проходил по человеческим воспоминаниям, вглядывался в приблудного оборотня и улыбался.
— Дождался. Я тебя дождался, мой мальчик.
***
Нудный дождь расчерчивал окна, обострял запахи, кутал сосновый лес в серые сумерки. И не пускал на улицу — хватало немногого, чтобы вымокнуть до нитки. Что еще хуже — замерзнуть до костей, а привыкший к теплой Ларии Бранше мог вынести все, кроме холода.
На третий день Рэми сказал, что медведица ушла, и Бранше вздохнул с облегчением: опасный зверь под боком — это все же слишком. Впрочем, здесь много чего было «слишком»: звери следовали за заклинателем пушистой свитой, прислуживали и ластились, ненавязчиво присматривая за гостем. Чувствовали оборотня. И в то же время не осмеливались даже зарычать, ведь заклинатель оборотня приютил, оборотню благоволил и оборотня приказал не трогать. Но и предупреждали, что если гость только посмеет...
Бранше не смел, даже желания не было. Да, Рэми и его семья — недомерки, те, кто в Ларии годились только в качестве домашних зверюшек..., но это не Лария. Здесь приходится общаться и с такими. Потому Бранше улыбался и корчил из себя недоумка — еще несколько дней, и он сможет уйти. Пусть только дождь закончится и нога заживет.
Нога уже почти зажила, а вот дождь заканчиваться и не думал — лил и лил холодную влагу, превратив все вокруг в липкую грязь. «Еще немного, и поплывем», — невесело шутила Лия, а Бранше кривился и ловил себя на дикой мысли, что ему уже и не хочется отсюда уходить. Что смешливая Лия и ее строгая мамаша стали почти родными, а молчаливый заклинатель...
Бранше внимательно следил за Рэми и понимал, что мальчишка как-то не похож на кассийца: слишком темноволос, слишком тонок в кости, слишком гибок, со слишком выразительным взглядом. Дивно все это.
Шелестел на улице дождь, мягко потрескивал огонь в печи, пятна воды на окне гоняли по стенам неясные тени, резвились, играли на руках Рэми мыши. И показалось на миг, что еще немного, и темные глаза хозяина станут излишне серьезными, вспыхнет в их глубине и пожаром разольется зеленое сияние, тихие слова польются бальзамом на израненную душу, а ласковая сила окутает мягким коконом.
Рэми что-то прошептал мышам, осторожно ссаживая их с ладоней на скамью, и наваждение отхлынуло так же быстро, как и пришло. Бред. Но Рэми так подходила роль виссавийского целителя, как костюм, пошитый опытным портным.
На следующее утро дождь слегка стих, будто притомился, и Рэми с самого утра ушел в деревню. На кухне было уютно, тепло и спокойно. Пахло свежей выпечкой, мукой и запеченными яблоками. А еще молоком, солеными огурцами и много чем, отчего рот сразу наполнился слюной и захотелось попробовать... всего. Да и если притворяться поваром в столице, то следовало подучиться. И ходил Бранше за Рид и Лией по пятам, записывая рецепты кушаний и зелий. Благо, Рид была терпеливой, отвечала на все вопросы и охотно раскрывала секреты.
Еще бы не раскрывать, подумалось, глаза отводит. В травах, конечно, она разбирается, но лечит далеко не этим: от Рид тянуло чем-то, что тревожило и манило, как лунный свет летней ночью. Знакомое и домашнее, будто свое, уютное и ласковое. Бранше все казалось, что где-то он уже это чувствовал, только все вспомнить не мог, где. И потому просто кутался в чужую силу, как в теплое одеяло, хотя в Ларии...
В Ларии все было иначе. В Ларии маги были врагами, а магия — угрозой. И самого Бранше, хоть слабого, а мага, в Ларии сначала называли выродком, потом оружием. И встреть такую, как Рид, на тропинке, и разбираться бы Бранше не стал — вцепился б в горло, выдирая проклятую жизнь с черной кровью.
А тут разбираться пришлось. И к себе прислушиваться пришлось. А сам Бранше так и не мог понять — маг ли на самом деле Рид или ему только чудится? Превратиться бы в зверя — другая сущность к магии более чувствительна — да нельзя. И выдавать себя нельзя, и уходить... пока не узнаешь, почему так опаляет грудь амулет удачи.
За крупный, с хорошую монету, рубин на цепочке, переливающийся кровью, король заплатил много золота. Говорят, что в храмах над амулетом корпели годами, что заключили в рунах золотой оправы самые сильные заклинания, что пролили на алтарях много жертвенной крови. Говорят, что Ир и Яр сами явились в облаках густого дыма, полного запаха благовоний, благословили магическую вещицу и подарили королю надежду. Говорят, что к тому, кто носит этот амулет, судьба благоволит так, как не благоволит ни к кому из смертных... и что это было единственным, что могло отсрочить смерть Мираниса...
Много чего говорят. Но сейчас амулет жег кожу огнем и в голове клубился проклятый туман. Удача? Ради близнецов, какая удача? Сначала, едва перейдя грань, Бранше свалился в яму, нажрался грязи и, что хуже, повредил ногу. Теперь на несколько дней застрял в лесном доме, а в столице в это время принца могут и убить. Может, уже убили. И тогда задержку король не простит, и придется уходить за черту вслед за проклятым Миранисом.
Но торчать в домике приходилось, и ночью Бранше вслушивался в шорох дождя за окном и крутился на жестких простынях, не в силах заснуть. Зачем амулет привел его сюда? А что привела сюда проклятая «удача», сомнений не было.
Рэми вздохнул на соседней кровати, перевернулся на спину, раскинув руки, и Бранше вдруг понял, что глаза заклинателя широко открыты, невидящий взгляд уставился в потолок, но мальчишка явно все еще спит.
Застрекотала вдруг, рванула к окну белка, а амулет запылал на груди так, что захотелось его скинуть. Но Бранше, уже не замечая ни боли, ни усиливающегося страха, медленно встал с кровати, подошел к Рэми, вгляделся в круглое лицо мальчишки.
Гуляли по смуглой коже тени, приоткрылись в испуге губы, почудилось в глубине расширенных зрачков сапфировое пламя, и яркой звездой вспыхнула на лбу Рэми синяя руна.
— Он ведь не маг, — прохрипел Бранше и отпрянул, зарычав: широкой тенью мелькнули где-то рядом крылья, раздался тихий смех и все вдруг пропало.
Бранше моргнул. Почудилось? Рэми вздохнул глубоко, закрывая глаза. Успокоилась белка, соскочила с подоконника, взобралась заклинателю на грудь и свернулась клубочком, посматривая на гостя поблескивающими в полумраке глазками. И амулет вдруг перестал жечь, а внутри разлилось тепло — Бранше, наконец-то, понял, зачем он в этом доме. Ради заклинателя и его странного дара.
Остаток ночи Бранше проспал даже спокойно. Проснулся на рассвете, одновременно с Рэми, сел на кровати и внимательно глянул на играющего с белкой заклинателя. Ни следа дара. Ничего, выдающего в нем мага. Может, приснилось?
Рэми шепнул что-то белке, поцеловал острую мордочку и посмотрел с интересом на гостя:
— Что-то не так?
— Все так... — ответил Бранше.
В горле вдруг нестерпимо пересохло, и Бранше, сам того не замечая, потянулся к стоявшему на столике кувшину.
— Не пей этого, — сказал вдруг Рэми, вставая с кровати. — Мама принесла ночью, это мой отвар, боюсь, тебе он может навредить. Я схожу, принесу тебе травяного чая.
Отвар? Стоило Рэми выйти, как Бранше потянулся за кувшином и принюхался к зелью. Перед глазами вновь потемнело, а сердце кольнуло — магия. Как пить дать магия, настолько сильная, что почувствуешь даже без шкуры зверя. Для Рэми отвар? Рид, небось, постаралась, только вот зачем?
Любопытство было сильным, внезапно вспыхнувшая любовь к хозяевам тоже, и Бранше некоторое время сидел неподвижно, разрываясь между первым и вторым. Но на улице вновь завыл протяжно Клык, ударил ветер в плотно закрытые ставни, а Бранше вдруг понял — боги сердятся. И если он сейчас ничего не сделает, то застрянет в этом доме надолго.
Короткое заклинание далось нелегко — голос сипел, кувшин дрожал в ладонях и пряно пахнущий отвар шел мягкой рябью. Синий туман магии просочился через стенки кувшина, впитался в тщательно вымытые доски пола, а амулет удачи вдруг отозвался ласковым теплом. Доволен. Только вот сам Бранше почему-то доволен не был...
***
Гадливое чувство не проходило все утро. Рэми быстро позавтракал с домочадцами и куда-то убежал, дождь не прекращался, перестук капель за окном успокаивал. Вновь надев маску добродушного и глупого толстяка, Бранше месил тесто, прислушиваясь к разговору матери и дочери.
Женщины говорили об Эдлае, хозяине окрестных земель и замка. Вроде как архан уже много лет в замке не появлялся, а тут заявился со всей свитой и с молоденькой хорошенькой воспитанницей, Аланной.
— Не понимаю, почему Аланна ходит вечно печальная, — пожала плечами Лия, отрывая кусочек теста и пробуя его на вкус.
Бранше вслед за сестрой Рэми распробовал тесто на языке. Благодаря крови оборотня любой вкус он запоминал хорошо, правда, мучного не любил. Но ощущение на языке правильно приготовленного теста ему пригодится.
— Красивая, богатая, — продолжила Лия. — Опекун ее почти не замечает, так то и во благо. Более страшного человека в жизни не видела — как глянет, аж дрожь пробивает. До самых костей, понимаешь?
— Может, она просто одинока? — заметила Рид, подавая дочери чашу с соусом.
Стоявший рядом Бранше оторвался от теста и тихо спросил:
— Это зачем? — показывая взглядом на пучок зелени в руках Рид.
— Это пряность, — заметила Лия, помешивая соус. — Порежешь?
Бранше с трудом сдержал усмешку. У нормальных людей пряность, а эту траву собирали с любовью: в нужное время и в нужном месте. От нее так сильно пахло чем-то большим, чем обычной травой, что Бранше не выдержал, поднес пучок зелени к носу и вместе с горьковатым ароматом вдохнул другой: мягкий и нежный.
Ай да колдунья. Умница! Своей магией не довольствуется, берет силу у самой земли. Одна такая травинка — и болеть не будешь, уставать не будешь, да и удача мимо не пройдет. Магия? Да нет, простая женская мудрость.
— Как можно быть богатой и одинокой? — пожала плечами Лия, вытягивая из печи горшок с супом. — Да и вообще.... У нее есть хариба.
— Кто такая «хариба»? — поинтересовался Бранше.
Он старался как можно больше узнать о Кассии. Ему ведь своего играть, а это оказалось гораздо сложнее, чем он думал.
Предел между Кассией и Ларией был закрыт уже давно, и о кассийцах знали не так и много. Двадцать восемь зим назад в Кассию отправили младшую принцессу, чтобы подружиться с соседом. Но дружбы не получилось. Львина погибла, оставив единственного сына, Мираниса, а Кассия и Лария как были чужими, так и остались. Больно уж они разные — кассийцы и ларийцы. Недомерки и оборотни.
— Арханы — наши высокорожденные, — терпеливо, как маленькому ребенку, пояснила Рид. — Возле каждого из них есть человек, который подчиняется только ему — хариб. Говорят, что хариб для архана — подарок богов. Его «тень». И появляется он в жизни своего архана внезапно... боги его приводят. Это как у вас с перевоплощением в зверя — не появится вовремя хариб, архана изгоняют, как неугодного богам.
«Ладно говоришь, — подумалось Бранше. — Даже слишком ладно для деревенской. И о нашей Ларии откуда столько знаешь?»
— «Тень арханы» не помеха одиночеству, — заметила Рид, отвечая на вопрос дочери и добавляя в соус порезанную Бранше зелень. — Аланна, как ты говоришь, вечно сидит взаперти, а ее хариба...
— Любезничает с Каем, — скривилась Лия.
Бранше лишь пожал плечами и невинно спросил:
— А тебя это задевает?
— Нет, — неожиданно смутилась девушка. — Лили уедет, а Кай... он ведь серьезно, это видно. Нравится ему Лили, а хариба арханы не оставит.
— Не оставит, — подтвердила Рид. — И потому твоему другу Каю стоило бы быть умнее, а не влюбляться в Лили. Я не знаю точно, но говорят, что между арханом и харибом странная связь. Магия. Узы богов. Почти как между телохранителями и повелителем. Умирает повелитель — уходят за черту и его телохранители, хотят они этого или нет. Но умирает архан — и его хариб сам восходит на погребальный костер. Я не знаю, магические узы это или любовь, иногда разобрать сложно.
— Понимаю, — ответил Бранше.