То, что их тянет

  Чуя никогда не задумывался, откуда у Дазая шрамы. Где-то старые, чуть отличающиеся по цвету от кожи, где-то совсем свежие, ещё не покрывшиеся коростой. Все в разных местах и ни один не похож на предыдущий. Каждый из них — новая загадка, которую Накахара не пытался разгадать. Осаму никогда не говорил о своих отметинах, а Чуя и не спрашивал. Все, что он делал, так это замечал, как после очередного задания бинтов на теле напарника становилось больше, а лицо юноши — бледнее. И все же один раз из немногих Накахара стал свидетелем появления нового шрама на теле Дазая…

— Осаму!

       Мафиози бросается к напарнику, спасаясь от кусков рушащегося здания под пеленой своей способности. Неожиданный, словно вспышка молнии в ясный день, взрыв оглушил членов Портовой Мафии, дезориентируя их в пространстве, а члена исполкома в виде пятнадцатилетнего темноволосого мальчишки и вовсе отбросил в сторону, с силой ударяя о едва уцелевшую бетонную стену. Дазай лишь коротко вскрикнул и сполз на пол, безвольно свешивая голову к груди. Пока наемники Мафии метались по территории в поисках безопасного места, Накахара все быстрее мчался к Осаму, с ужасом наблюдая за тем, как по узкой груди расползается багряно-алое пятно, впитываясь в бинты и поглощая белизну рубашки. Он боялся, что это произойдет. Боялся, что они, Мафия, допустят ошибку и кто-нибудь пострадает, ведь они имели дело не с рядовым эспером, а с обыкновенным человеком, имеющим чертовски развитый ум и дедукцию. Тем не менее, этим самым кем-нибудь оказался Дазай, самый юный и самый выдающийся член исполкома. Чуя готов был поклясться, что в тот момент, когда он увидел напарника, его сердце практически перестало биться, хотя это физически невозможно. В тот раз Мафии пришлось отступить…

       В больнице Осаму всегда был под надзором Мори Огая: мальчишка просто-напросто не позволял никому постороннему, особенно медперсоналу, прикасаться к себе и бинтам, что оплетали его тело подобно второй коже. Причина проста: Дазай не хотел видеть на чьих-либо лицах выражение искренней и не очень жалости или же отвращения, неприязни, еще чего-нибудь. Ему не нужны были ни их сочувствие, ни их утешительные возгласы. Юноша сам ответственен за свои шрамы, они — его выбор и путь, последствия его жизни и действий. До сих пор существовало лишь три человека, что видели его частично или полностью без бинтов: Огай, Чуя и сам Осаму. Только на лицах Мори и Накахары Дазай никогда не видел жалости или сочувствия к нему. У босса Мафии из-за того, что тот просто не был способен на сочувствие подобному, у Чуи — потому что он знал, как юноша ненавидел эти чувства.

       Все прошло до странного обыденно: госпиталь, осмотр, швы, перевязка, узкая койка — и вот уже Осаму восстанавливал силы во сне, а Накахара был отправлен домой дожидаться утра. Конечно, случаи, подобные этому, не раз происходили в жизнях обоих, однако с того момента, как их история перешла в более тесное русло, отношения друг к другу стали теплее, а волнение — сильнее. Иногда оно даже было безосновательным. Да, Чуя понимал, что напарнику ничего не грозит и он в данный момент отдыхает, но гадкое волнение прочно засело в нутре рыжеволосого, с рыком и воем не желая уходить. Как итог, за оставшиеся пару часов до рассвета Накахара осушил половину бутыли, выкурил треть сигарет из пачки и поспал ровно ноль часов ноль минут. Первые лучи майского солнца встретили его на балконе в потрепанном состоянии и с выражением вселенской заёбанности на лице. В пальцах дотлевала так и не докуренная сигарета, осыпаясь пеплом, что уносился с легкими порывами утреннего ветерка. До официального начала работы госпиталя оставалось ровно четыре часа сорок восемь минут, однако Чуя как никто лучше знал, что госпиталь работал круглосуточно и не только по прямому своему назначению. Огай выгнал его до утра, наказав не появляться на пороге отделения раньше утра, но солнце уже встало, а, значит, утро настало, так ведь? Мужчина тяжко вздохнул и выбросил дымящийся фильтр на газон под балконами.

       В коридорах здания было полно мужчин в белоснежных халатах и женщин с подносами на руках. Они сновали туда-сюда, скрываясь на лестничных клетках и за дверьми палат. В госпитале было порядка двенадцати этажей, тем не менее, из них «работали» только восемь. Остальные четыре этажа полностью отданы во власть Мафии. Именно на этих четырех этажах производилась вся та дрянь, которую люди с готовностью пихали в свои пасти, называя наркотиками и психотропными. Накахара поморщился: он никогда не мог понять, что толкало подростков и уже взрослых людей на употребление этих плацебо, по сути своей бесполезной пустышки. Ведь у людей в жизни столько шансов и возможностей, столько времени, чтобы совершить что-нибудь стоящее, а они тратят его на абсолютное прожигание, сквозь пальцы пуская все возможности и прерогативы существования.

       Осаму был уже в сознании, когда Чуя вошел в его палату. Юноша без особых усилий сидел на кровати, смотря в окно чистым взглядом. Сквозь полупрозрачную больничную рубашку, мужчина видел, просвечивались чуть сползшие ото сна бинты, уже не такие белоснежные как раньше, измазанные в крови. По лицу Дазая, однако, не было видно, что он испытывал сильную боль от ранения или хоть нечто приближенное. Его лицо было лишено хмурого выражения и напряженных от дискомфорта мышц, лишь только губы были сжаты в тонкую бледную полосу и брови чуть сведены к переносице, показывая некоторую задумчивость и отстраненность юноши.

— Доброе утро, — негромко произнес Накахара, тихо закрывая дверь и проходя вглубь палаты. — Как себя чувствуешь?

       Лицо Осаму мгновенно разгладилось, Дазай повернулся к мужчине и быстро отодвинулся от края кровати. Чуя усмехнулся уголком губ и, сбросив с ног обувь, осторожно присел рядом с юношей, сгибая одну ногу в колене. Осаму подполз к нему ближе и с удовольствием растянулся на свободной ноге Чуи, обнимая его руками за торс и устраивая голову на своем плече.

— Все хорошо, — сказал Дазай и потерся щекой о бок мужчины. — Огай еще не приходил, поэтому точно ничего не известно, но чувствую я себя сносно.

       Накахара ещё раз осмотрел юношу. Кожа была чуть бледнее, чем обычно, круги под глазами выделялись сильнее, да и внешне напарник был слегка растрепан, но никаких следов произошедшего, помимо бинтов, действительно не было. Это несколько уняло беспокойство. Чуя опустил руку на голову Осаму и зарылся пальцами в темные вихры, поглаживая чувствительную кожу.

— От тебя несет алкоголем и сигаретами, — отметил Дазай, прикрывая глаза и подставляясь под ласку. — Ты волновался, но больше не пей по этой причине — угробишь себя раньше времени.

       Рыжий вздохнул. Ну вот опять. Его напарник всегда заботился о здоровье мужчины сильнее, чем о своем собственном, наглым образом на него забивая. Поэтому заботиться о нем приходилось Накахаре. Вот так и жили.

— Не буду, — ласковым шепотом пообещал он, поглаживая юношу по щеке. — Пошли, я сменю тебе бинты.

       Чуя поднялся с кровати, запихнул ноги в ботинки и поднял Осаму на руки, осторожно придерживая под коленями и спиной. Дазай лишь коротко вскрикнул, не смея возражать спонтанному желанию старшего, и крепко обхватил его шею руками, утыкаясь холодным кончиком носа в щеку напарника. Несмотря на утреннюю прохладу улиц, от тела рыжего веяло теплом и весной. Осаму любил весну, хоть и симпатизировал больше осени. Дождливые и унылые пейзажи влекли к себе сильнее, чем они же, но пышущие красками и жизнью. Тишина и размеренность осени была куда соблазнительнее шума и хаоса весны, когда все начинает дышать новой жизнью. Эх, как было бы замечательно, если бы сейчас за окном вдарил дождь, разбиваясь крупными каплями об асфальт и оставляя после себя удушающий запах озона.

       В перевязочной было тихо, пусто и пахло дезинфицирующими средствами, тихо потрескивали люминисцентные лампы. Чуя усадил Дазая на невысокую кушетку в углу комнаты и отошел к высокому шкафу во всю стену. Сквозь стеклянные дверцы можно было легко заметить нужный препарат или папку, но бинты мужчина нашел только в самом нижнем ящике у дальней стены после того, как облазил весь шкаф. Аккуратные небольшие мотки лежали рядами, заполняя весь ящик. Накахара взял сразу несколько и выпрямился, ногой задвигая ящик обратно.

— Никогда не видел столько бинтов в одном месте, — поделился он с Осаму, складывая бинты на край кушетки рядом с напарником. Юноша только усмехнулся и стянул через голову верх, отшвыривая тряпку в сторону. В перевязочной было немного прохладно, но терпимо, особенно для того, кто был и будет в бинтах. Чуя подцепил пальцами загнутый краешек бинта у горла и принялся осторожно разматывать бинты, стараясь не потревожить ранение младшего. Мало ли, что он там говорил, а все же в первый день после травмы все быть хорошо не может априори.

       По мере того, как старые бинты сползали с худого тела и висли на кушетке и ногах Дазая, Накахара замечал все больше и больше шрамов на бледной и тонкой коже. Ве плечи плечи и спина были в шрамах, без них не обходились и руки. Грудь была покрыта белесыми полосами и пятнами, они же украшали бедра и шею. Это были следы от заданий и не только. Взрывы, выстрелы, обвалы и сила эсперов, открытые переломы и удавка, наручники и веревка — все это оставляло свой собственный след на совсем юном теле Осаму. Казалось, даже сами бинты уже оставляли один сплошной шрам — болезненную бледность. Дазай слегка повернулся вбок и склонил голову, стараясь взглянуть на свою спину. Чуя несдержанно выдохнул: юноша был прекрасен в своем уродстве. Упругие мышцы, юношеская угловатость, контраст темных волос с кожей и сотни, сотни белесых полос по всему телу. Кто бы что ни думал, что бы ни говорил, а Осаму всегда останется для Накахары прекрасным, безупречным ангелом с кожей без единого изъяна, но со своей историей. И все же Дазай ошибся. Чуя не показывал свою жалость не потому, что знал неприязнь юноши ко всему этому бреду со шрамами, а из-за того, что не считал их чем-то выходящим за рамки. Это у социума могли быть проблемы с принятием этого, не у Накахары.

— Ты прекрасен, — завороженно прошептал мужчина и поднял взгляд на Осаму, проводя пальцами от шеи до щеки и любовно оглаживая ту. — Самое лучшее, что я видел.

       Тихий шепот с давности знакомого и родного голоса поднимал в Дазае приятные ощущения, отдающие болью и сладостью. Он был до чертиков рад тому, что этот рыжий грубиян с тьмой тараканов в голове и своими припиздями нашел в нем, Осаму, кого-то дорогого и близкого сердцу и нутру.

— Ты тоже, — таким же шепотом ответил юноша, прижимая ладонью руку старшего к своей щеке. — Спасибо.

       Чуя склонился к напарнику и оставил легкий поцелуй в уголке его рта, спускаясь к шее, а после — к груди. Он оставлял поцелуи на каждом шраме, не забывал ни про один. Мягкие, ни к чему не обязывающие, они заставляли сердце колотиться, а нутро трепетать. Губы Накахары были сухими и потрескавшимися, но даже такие они были в сотни, тысячи раз приятнее, чем любые другие. Осаму никогда не знал, как ощущаются чужие губы, и не хотел знать. Ему было достаточно этих, тонких и бледных. Юноша следил за действиями Чуи темно-шоколадными, потемневшими глазами. Тонкие пальцы с осторожностью зарылись в чужие волосы, слабо сжимая рыжие пряди у самых корней.От чего-то волосы напарника всегда ассоциировались ржавчиной на старом металлическом каркасе. Цвет волос Накахары не был похож на цвет заката, на осеннюю листву или шерсть лисицы. Лишь в те редкие моменты, когда лучи солнца подсвечивали вьющиеся пряди, Осаму мог сказать, что мужчина приобретал какой-то индивидуальный шарм, свою особенность в виде пылающего беспорядка. Чуя нравился Дазаю любой: уставший, пьяный, злой по чертиков или бесконечно нежный. Абсолютно любой.

       Когда юноша отвлекся от своих мыслей, руки Накахары уже оглаживали его бедра, а сухие от постоянного курения губы оставляли у основания шеи мелкие следы, что расцветут наутро, подобно бутонам самых прекрасных из существующих роз. Кожа Осаму притягивала к себе, заставляла оставить на себе яркий след, который обозначит принадлежность мальчишки. Чертовски бледная, она пугала и завораживала одновременно. Рыжий тихо выдохнул и провел языком тонкую дорожку от яремной впадины ды кадыка, ощутимо прикусывая кожу на нем. Дазай со свистом втянул воздух и сильнее сжал чужие волосы, притягивая Чую на уровень своих глаз.

— Ты хочешь сделать это здесь? — юноша обвел взглядом перевязочную, а затем вновь посмотрел на мужчину.

— Да.

       Накахара освободил свои волосы от хватки тонких пальцев и отстранился, мягко толкая Осаму на кушетку. Мужчина чуть отошел назад, принимаясь за свою одежду. Аристократически изящные пальцы подцепляли пуговицы одну за другой, вытягивая их из петель. Легкая ткань строгой рубашки соскользнула с узких плеч, повисая на сгибах локтей. Чуя взглянул на Дазая. Замечательно, он смотрит. Усмешка коснулась тонких губ. Звякнула пряжка ремня — брюки упали на пол, шурша тканью. Накахара сделал шаг вперед, переступая через одежду, и опустил руки вниз. Рубашка осталась на полу вместе с брюками. Несколько шагов вперед — и колени упираются в металлическую основу кушетки. Осаму схватил Чую за запястье и потянул на себе, ложась на спину. Накахара усмехнулся и навис сверху, зарываясь пальцами в приятно пахнущие пряди цвета древесной коры. Дазай тихо выдохнул и заскользил холодными ладонями по груди мужчины, позже обхватив руками за шею. Осторожное касание к губам, еще одно и еще: Чуя совершенно никуда не торопился, предпочитая спешке редкую нежность и заботу. Юноша под ним легко жмурился и морщился, когда рыжий целовал его щеки и лоб, переходя на дрожащие веки и чуть вздернутый нос. Приглушенный голубоватый свет люминисцентных ламп оставлял на коже теплые тени, заостряя черты и пряча блеск глаз. Что Чуя, что Осаму открыто рассматривали друг друга, сопровождая взгляды прикосновениями пальцев и губ. Дазай скользил самыми кончиками пальцев по груди Накахары, чуть надавливая на мышцы, в то время, как мужчина очерчивал носом линию его челюсти, целуя за ухом и вдыхая родной запах мальчишеского тела. Осаму прикрыл глаза, расслабляясь. Покрытие кушетки неприятно холодило кожу, не торопясь нагреваться от тепла тела. Чуя склонился к груди юноши, опаляя её дыханием. Дазай тут же покрылся гусиной кожей, непроизвольно дергая плечом.

— Ты примешь без подготовки? — мужчина бросил на Осаму быстрый взгляд, улавливая отрывистый кивок. Накахара плюнул на ладонь, растирая слюну по всей длине своего члена и устроился меж ног юноши, приподнимая его под поясницей.

       Дазай тихо пискнул, вскидывая бедра, и вцепился пальцами в края кушетки, напрягаясь всем телом. Чуя старался войти плавно и максимально безболезненно, но неприятное ощущение все равно прошило Осаму. Желтые пятна замерцали перед зажмуренными глазами, а натянувшиеся мышцы не сразу почувствовали легкое прикосновение к плечу.

— Извини, — рыжий огладил угловатое плечо, ведя кончиками пальцев вниз, к ладони. Он мягко очерчивал каждый мелкий шрам, после касаясь его губами. Эта ласка не призывала к возбуждению, но успокаивала и дарила покой. Дазаю было спокойнее, когда он знал, что Накахара не отталкивает и не отвергает его, когда находится рядом и дарит забота, не взирая на все недостатки юноши. Осознание этого вкупе с нежными поцелуями позволяли отпустить боль и дискомфорт.

— Спасибо, — со слабой улыбкой прошептал Осаму. Чуя ответил ему такой же улыбкой и подцепил его ладонью, поднося ее к своему лицу. Тонкая, бледная, совсем крохотная ладонь с длинными пальцами вся была покрыта маленькими шрамами и царапинами, которые Дазай никогда не скрывал: не было смысла. Какие-то из них он получил во время заданий, какие-то — когда учился готовить. Мальчишка совсем себя не берег, зато с каким внимание относился к жизням близких людей. Это бесило.

       Накахара прижался губами к подушечке указательного пальца Дазая, делая первые толчки. Юноша вздрогнул, а вместе с ним дернулась и зажатая в чужой руке ладонь. Рыжий тихо усмехнулся, прикрыв глаза, и мазнул губами по следующему пальцу, улавливая мелкую дрожь напарника. Осаму по-прежнему лежал с плотно закрытыми глазами, не совершая лишних движений. И не понятно: то ли он не хочет боли, то ли пытается лучше все прочувствовать.

— Открой глаза, — тихо прошептал Чуя, заправляя волнистую прядь волос за красное от жара ухо. Дазай медленно, словно боясь, что картинка размоется, открыл глаза. Щурясь от света ламп, он склоняет голову и прячет лицо в сгибе шеи Накахары, обхватывая ее руками и крепче прижимаясь.

— Чуя, ты только не торопись, — приглушенно просит Осаму, — иначе я не выдержу.

       Рыжий ласково улыбнулся и взъерошил темные волосы, любовно целуя в макушку.

— Все, что пожелаешь, милый.

       Мужчина резко вышел из юноши, прижимаясь к нему торсом, и так же рывком вошел, погружаясь в более-менее расслабленное тело наполовину. Дождавшись хриплого выдоха, что опалил кожу теплым дыханием, Накахара плавно вошел до основания, замер на долю секунды, давая немного привыкнуть, и вновь резко вышел. С губ Дазая сорвался первый неосторожный стон, а сам юноша прогнулся, хотя, казалось, куда уж сильнее. Короткие ногти прошлись по лопаткам, тормозя на плечах, впиваясь в кожу. Очередной тихий стон. Осаму не мог точно определиться, что именно он чувствовал: было приятно, необычно, но при этом все же немного болезненно. И ладно, если бы болела поясница или таз, к этому он привык, но тянущая боль в месте удара о стену отвлекала от всего более-менее доставляющего удовольствие. Кажется, это первый раз, когда он пробовал заниматься сексом с Чуей практически сразу после получения травмы. И хотя с виду все было не так уж и страшно, Дазай хорошо знал свое тело — и он понимал, что позже боль настигнет его в самый неожиданный момент. И дай бог, чтобы не рядом с Накахарой. Его не хотелось волновать, как не хотелось и раньше, ещё до всего этого.

— Двигайся, — отрывисто прошептал Осаму, поднимая на напарника глаза. — Чувствуется мне, Огай уже был в моей палате.

— Вовремя же ты об этом подумал, — отвлеченно заметил Чуя, устраивая ноги юноши на своих плечах. — Будет неудобно — скажешь, обещай.

       Дазай кивнул и попробовал сделать несколько круговых движений бедрами. Ничего нового и сверхособенного, однако рыжий тихо рыкнул и сжал его щиколотки пальцами.

— Милый, если ты будешь так делать, то долго не продержусь уже я, — сквозь зубы прорычал мужчина, сдувая со лба мешающую челку. Накахара за бедра притянул Осаму ближе и задал новый, более медленный и размеренный, темп своим движениям. Он внимательно следил за эмоциями, проскальзывающими на лице напарника, готовый в любой момент сбавить темп или вовсе остановиться. Именно сейчас юноша казался Чуе чем-то если не хрупким, то весьма неустойчивым. Мужчина никогда не думал о том, что чувствовал и ощущал Дазай, когда получал травму или что-то близкое к ней. Не думал: все ли хорошо с ним, не мучают ли его сны о этом происшествии? Может, ему сейчас плохо? Может, ему нужна помощь? Он никогда не заботил себя этим. Никогда, до этого момента. Как бы смешно и странно не звучало, но именно сейчас, находясь с Осаму в той близости, что ближе уже некуда, Чуя поклялся себе и юноше, что отныне будет волноваться и заботиться о нем, хочет этого напарник или нет. Это одно из тех решений Накахары, которое не требует согласия обоих сторон: рыжий все равно сделает по-своему.

      Он раз за разом входил в юношеское тело, чередуя резкие толчки с плавными движениями и обратно. Кушетка тихо и жалобно поскрипывала, изредка ударяясь краями о покрытую плиткой стену. Дазай уже давно перестал терзать ногтями шею мужчины и обоими ладонями прикрывал свой рот, не позволяя стонам покинуть пределы грудной клетки и голосовых связок. Чуя и не мешал ему: лишние уши, еще хуже — глаза, тим не нужны. Тела обоих блестели от пота в приглушенном свете ламп, скользили по покрытию кушетки, что лишь слегка потеплело. Осаму часто жмурился, смаргивая слезы с глаз, и скулил в свои ладони, выгибаясь в руках Накахары. Сосредоточиться на ощущениях все никак не получалось, но юноша понимал, что сейчас ему, должно быть, чертовски охуенно, если судить по ярким пятнам перед глазами и сладкой истоме в мышцах.

— Чуть быстрее, пожалуйста, — с придыханием попросил он, поджимая пальцы на ногах. — Еще немного, Чуя!

       Мужчина скользнул затуманенным взглядом по лицу Дазая и коротко кивнул, ускоряясь. Он уткнулся взмокшим лбом в угловатое плечо, опуская руку вниз и сжимая пальцы на члене Осаму. Юноша взвыл и запрокинул голову назад, впиваясь зубами в ребро своей ладони. Сперма ударила в живот Накахары, пачкая и его, и Дазая, и кушетку. Осаму напрягся всем телом, вскидывая бедра, сжал Чую внутри себя до цветных пятен перед глазами рыжего. Мужчина в последний раз толкнулся, заходя особенно глубоко, и кончил, громко выдыхая. Все напряжение словно рукой сняло.

       Чуя завалился на кушетку, укладывая Осаму на себя, и поцеловал его в лоб, зачесывая взмокшую челку назад. Дазай устало зажмурился и прижался щекой к груди напарника, обхватывая его шею руками. Накахара вздохнул: его ладони все такие же холодные.

— Вставай, — вяло бросил рыжий, вопреки сказанному притягивая юношу ближе и обнимая за спину, — мне все же надо сменить тебе бинты.

       Осаму приподнял голову, сверкая хитрыми глазами, и поцеловал Чую в нос, вытягивая шею.

— Если только на этот раз с презервативом.