работа, ненавижу ее!
Лютер и Элисон уехали. Особняк оглох. Пустота здесь всегда была, но теперь она стала другой — не напряжённой, а тягучей, как холодный сироп.. Стены, которые всю жизнь давили, теперь просто молчаливо наблюдали.
Пятому было нечего делать. Дни растягивались в однообразную серую ленту. Он пил кофе, смотрел в окно, перечитывал книги, которые знал наизусть. Ярким пятном, единственным, что выбивалось из этой монохромной реальности, была Мелисса.
Подозрения, те самые острые осколки паранойи, давно растворились. Она была просто ею. Умной, ироничной, странной. И с ней стало проще. Они почти перестали переписываться, всё чаще встречаясь лично. Не в том безликом кафе, а в парках, на набережной, просто гуляя под вечным дождём или редким зимним солнцем.
Разговоры изменились. Да, они всё ещё спорили о чёрных дырах и теориях. Но между этими спорами возникали другие вещи. Он рассказывал о выходках Диего и Клауса, искажая правду так, чтобы это звучало как абсурдные, но безобидные истории о неадекватных братьях. Она смеялась, и это был не вежливый смех, а настоящий, идущий откуда-то из глубины. Она рассказывала о глупостях в колледже, о вечно влюблённой Джессике, о своём профессоре-зануде. О себе. Обычные вещи.
Ему было хорошо. Не спокойно — это чувство ему было незнакомо. А именно хорошо. Как будто в его бесконечно сложном и опасном уравнении появилась простая, тёплая константа.
Но рассказать о себе правду… он не мог. Его история — работа на Комиссию, временные прыжки, пятьдесят восемь лет в теле подростка, спасённые и не спасённые апокалипсисы — звучала как бред сумасшедшего. Ещё хуже — как страшная сказка. Она, с её логичным, научным умом, просто не поверила бы. Или испугалась бы. И он терял бы это. Это тихое, хрупкое «хорошо». Рисковать им он не мог.
Всё было действительно отлично. До начала декабря.
Сначала он не придал значения. Она задержала ответ на пару часов, сославшись на завал с учебой. Потом отменила их обычную встречу в среду. Потом стала писать короче, без обычных колкостей и вопросов, которые заводили их дискуссии.
Они реже виделись. Когда виделись — она была всё той же, умной и улыбчивой. Но в её глазах, обычно таких ясных, появилась какая-то тень. Рассеянность. Она чаще смотрела в телефон, будто ожидая чего-то важного, и извинялась, что ей нужно бежать.
Он спрашивал, всё ли в порядке. Она кивала, улыбалась той же улыбкой и говорила что-то вроде: «Просто сессия на носу. И Джессика со своими драмами». Звучало правдоподобно. Но он знал ложь, когда видел её. Профессиональная деформация.
Он начал следить. Не навязчиво. Просто анализировал. Её маршруты не изменились: дом — университет — библиотека — дом. Никаких подозрительных встреч. Никаких следов внешнего давления. Но в её цифровом следе появилась странная сдержанность. Она перестала выкладывать даже нейтральные посты об учёбе. Её профили в соцсетях будто замерли.
Сначала он думал, что это он. Сделал что-то не так. Сказал что-то. Пересмотрел все их диалоги. Нет. Всё было как всегда.
Значит, причина в ней. Личная. Та, о которой она не хочет говорить.
И это… раздражало. Нет, сильнее. Беспокоило. Он привык контролировать переменные. А эта переменная вдруг стала вести себя непредсказуемо, и у него не было данных, чтобы понять почему.
Он лежал на кровати, в который уже раз за неделю, и смотрел в потолок. Кофе на тумбочке остывал. Тишина в особняке давила на уши. На телефоне — их последний короткий диалог. Она отписалась на его сообщение про новую статью о мультивселенной одним сухим: «Интересно. Посмотрю как-нибудь».
«Как-нибудь». Ранее она бы уже скинула три контраргумента и спросила его мнение.
Что-то было не так. И его логика, и то странное, чуждое ему чувство в груди, настойчиво твердили об одном: его хрупкое «хорошо» дало трещину. И он не знал, как её залатать, потому что не понимал, откуда эта трещина взялась.
☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☂︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎☕︎
Глава девятая: Блеск стали и решение
Дни Мелиссы стали похожи на грязный, замызганный комок. Сон урывками, постоянное напряжение в плечах, запах крови, который, казалось, въелся в кожу, как духи. Куратор оказалась ненасытной. Через день, иногда и чаще, на её телефон приходили новые координаты, новые имена, новые «простые задания». Платили щедро. На её счёте росла цифра, которая когда-то казалась бы мечтой, а сейчас была лишь цифрой – ценой её спокойствия, её сна, её жизни.
Именно из-за этого она и начала отменять встречи с Пятым. Вначале это были честные «завалы по учёбе». Потом – туманные «дела». Потом она просто не писала, пока он не напишет первым, и тогда выдавала короткое, ничего не значащее «всё ок, просто занята».
Ей было жаль. Искренне, до тошноты жаль. Когда она видела его редкие сообщения, всё ещё полные того же острого, живого ума, её сердце сжималось. Она хотела быть той девушкой из кафе, что спорит о парадоксах. Хотела слушать его саркастичные истории о братьях, хотела просто гулять под противным дождём и молчать, зная, что это молчание – общее. Но между ней и этой жизнью встала тень Комиссии, холодная сталь в её руках и растущее чувство, что она тонет в грязи, которую сама же и набрала, пытаясь сбежать.
Сама она не заметила, как отстранилась. Просто в один день оглянулась и поняла, что отвечает ему реже, чем куратору. И каждое такое сообщение – предательство. Предательство того хрупкого доверия, что они построили.
Утро субботы. Она стояла посреди кабинета куратора, холодного и безликого, как операционная. В руках у неё – катана. Не простая, а её, часть её способности. Лезвие, которое она могла материализовать из воздуха, сгусток воли и смерти. Она точила его о специальный брусок с монотонным, звенящим скрежетом. Каждый звук отдавался в висках пульсирующей болью. Она не выспалась. С прошлого задания – «несчастный случай» на стройке – прошло всего шестнадцать часов. Её руки дрожали от усталости, но движения были отточенными, автоматическими.
Дверь открылась без стука. Вошла куратор, Хагринвз. В своём безупречном костюме, с лёгкой улыбкой на тонких губах. Её настроение, как всегда, было прекрасным. Почва под ногами у других всегда горящей лавой – для неё это был тёплый паркет.
«Блестяще, агент Рид. Последнее задание выполнено с присущей тебе… чистотой. Следов ноль. Даже я впечатлена». Её голос был сладким, как сироп, и таким же липким.
Мелисса не ответила. Просто продолжала водить лезвием по бруску. Скрип-скрип-скрип.
«И раз уж ты в ударе, – куратор положила на стеклянный стол тонкую папку, – есть ещё кое-что. Срочное. Нужно успеть до конца дня. Детали внутри».
Скрип.
Мелисса подняла глаза. Не на папку. На куратора. Взгляд её, обычно ясный и спокойный, был пустым и раскалённым, как само лезвие.
«Нет», – сказала она тихо, но чётко. Звук точения прекратился.
Куратор медленно подняла бровь. «Прости?»
«Я сказала – нет». Мелисса опустила брусок. Катана в её руке дрогнула и… растворилась, исчезла в мерцании воздуха, будто её и не было. Она встала. «Никаких новых заданий. Я ухожу. Окончательно. На этот раз по-настоящему».
Она ждала крика, угроз, приказа. Но куратор лишь внимательно, как энтомолог наблюдает за редким насекомым, посмотрела на неё. И… улыбнулась шире.
«Как скажешь, дорогая. Отдыхай. Папку оставлю на всякий случай». Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой.
Тишина в кабинете стала звенящей. Это было слишком просто. Подозрительно просто. Но в тот момент Мелиссу переполняло только одно чувство – освобождение. Грязное, уставшее, но освобождение. Она не взяла папку. Просто вышла, прошла по длинным, безликим коридорам Комиссии и вдохнула холодный декабрьский воздух, как узник, вышедший на волю.
Следующий день она проспала до полудня, как убитая. Проснулась оттого, что в комнате было слишком светло. Она потянулась на кровати, чувствуя, как впервые за много недель мышцы по-настоящему расслабляются. Тишина. Ни звонков, ни сообщений с новыми координатами.
Тогда она взяла телефон. Чаты были переполнены. Уведомления от Джессики, от одногруппников, от… него.
Она открыла чат с Пятым. Он написал ей позавчера – длинное, подробное сообщение с разбором какой-то новой, спорной теории о природе тёмной материи. Типичный для него вызов. А она проигнорировала. Игнорировала всё вчерашнее утро.
Чувство вины нахлынуло свежей, острой волной. Но на этот раз оно смешалось не с отчаянием, а с решимостью.
Она села, упёрлась локтями в колени и начала печатать. Не короткий, отмазной ответ. А настоящий, подробный разбор его же тезисов. Строка за строкой, аргумент за аргументом, оспаривая, дополняя, бросая вызов. Её пальцы летали по клавиатуре, и с каждой строчкой она чувствовала, как к ней возвращается она сама. Та, что спорит о звёздах, а не крадётся по ночам с ножом.
И в самом конце, сделав паузу, она дописала:
Мелисса: ...хотя твоя исходная гипотеза насчёт гравитационных возмущений в данной модели всё же имеет право на существование. При условии уточнения констант. Эксперимент по обмену мнениями был прерван по вине внешних обстоятельств. Предлагаю продолжить его сегодня. Время и место – на твоё усмотрение.
Она отправила сообщение, положила телефон на грудь и закрыла глаза. На губах дрожала неуверенная, но настоящая улыбка. Она снова сделала шаг к тому свету, что олицетворял для неё Пятый. И на этот раз она не оглядывалась назад. Что бы там ни замышляла куратор.
𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍𑁍
Ух ребятки, длинная глава вышла )