Незаконченное

Близилась полночь. Я лежал в постели, погруженный в свои мысли. Трудно было подобрать слова для того состояния: нечто среднее между грустью и глухой тоской, природа которой ускользала от меня. Сон не шел, а раздумья не давали покоя. Я лег еще в десять вечера, но до одиннадцати лишь бессмысленно ворочался.

Поняв, что уснуть не удастся, я решил взглянуть в окно. Снаружи замерли крыши домов и огромный тополь, возвышавшийся над окрестностями. Все вокруг казалось непроглядно черным, и только небо отливало глубокой синевой. Те самые мысли, что копошились тогда в моей голове, вы можете прочитать далее.

Внезапно раздался звук, похожий на писк летучей мыши. Мой город стоит на юге Сибири, там, где в Саянах шумит Енисей, и летучих мышей здесь быть не должно. Вернее, они водятся в пещерах, но это далеко от жилых кварталов. Возможно, предчувствуя неладное, они покинули привычные места — это был бы тревожный сигнал. «Неважно», — подумал я и вновь попытался уснуть. Не помню деталей сна, но подсознание подсказывало: он был судьбоносным.

Проснулся я от странного чувства абсолютной свободы. Словно я полностью отстранился от собственной жизни. Сначала ощутил, как меня покидает всё: силы, мысли, тревоги. А затем — падение. Будто летишь из самолета без парашюта. Но страха не было, лишь приятное замирание сердца, знакомое каждому, кто падал во сне. А потом — тишина.

Я открыл глаза. На мне была летняя уличная одежда, а сам я находился... на крыше? На крыше собственного дома. Вокруг — ни души. Только я, тишина и бездонная пустота над головой. Просто ничто. Сон ли это? Возможно, один из тех многослойных снов, что порой посещали меня. От этой мысли вновь стало грустно. Я редко запоминал визуальные образы своих сновидений, но всегда остро помнил их суть и послевкусие.

Вспомнилась одноклассница. Она мне когда-то нравилась. Влюбленность для меня — чувство слепое и разрушительное, в отличие от любви, которая рациональна и помогает расти. Влюбленность же застилает истину. Мне снился шторм, перед которым мы встретились у общежития. Стоит ли говорить, что я был в нее влюблен? Вы и сами поняли. Общение с ней всегда было пропитано неловкостью, и лишь когда наваждение прошло, я смог относиться к ней просто как к человеку. Я даже писал в ее честь поэму тем летом, между десятым и одиннадцатым классом. Сейчас экзамены позади, результаты известны. Я не вижу смысла в общении с теми, с кем расстанусь через месяц навсегда. Мы расстаемся со всем — какой смысл что-то предпринимать? Я пытался найти его в развлечениях, но это привело лишь к разочарованию. Счастливее я не стал. Видимо, смысл в чем-то другом.

Я — человек-парадокс. То, что помогает другим, для меня бесполезно. Когда всем трудно, мне легко, и наоборот. Всю жизнь я занимался чем-то не тем. Что полезного я совершил? Смотря в чем измерять пользу. Я развивался, выходил из зоны комфорта, пока не понял: это не обязательно. Раньше я верил, что без этого нет роста, но теперь мне комфортно везде. Как выйти из зоны комфорта, если она расширилась до пределов мира? Дисциплина, планирование — я пробовал всё. Эффективность росла, но я чувствовал: это не моё. И всё забрасывал. На этой неделе я снова решил вернуться к планам, ощутив, что жизнь ускользает из-под контроля. И еще от скуки.

Мне надоедало всё: дела, прогулки, обязанности. Даже общение стало лишь данью социальной потребности — не будь страха сойти с ума, я бы заперся дома в полном одиночестве. Радость от привычных вещей казалась чужой. Когда я был один, эмоции затихали, но рядом с друзьями я невольно «заражался» их настроением. Большинство моих чувств были подделкой. Я смеялся, когда не было смешно, имитировал грусть в такт остальным. Словно внутри меня жило существо, которое управляло мной без спроса. Эта сущность оживала там, где существовал мой «образ» — маска, созданная для определенных людей. Образ, заставлявший меня оправдывать чужие ожидания. Образ, который сделал мою жизнь чужой. Он неоднократно рушился, но тут же сменялся новым. У меня не было слов.

Ни действий. Ни воли. Ничего. Я был лишь пустой оболочкой, набитой чужими ожиданиями, показным притворством и образами, продиктованными извне, а не моим внутренним «я». Но теперь я вижу, насколько это было глупо. Зачем я пытался соответствовать? А что, если все вокруг такие же? Неужели мир до краев полон лжи?

Я не терплю ложь. Для меня умолчание или уход от ответа всегда были честнее прямого обмана. Остались ли на свете люди, способные сохранить свой истинный облик? И откуда вообще берется это «истинное»? Мы ведь не рождаемся готовыми личностями, мы формируемся в процессе пути. Один мудрец сказал: «Будь тем, кем хочешь казаться». Или как-то так — точно не помню. Если он прав, то мир строится не на лжи, а на адаптации к среде, под влиянием которой мы перекраиваем себя.

Истина, как водится, где-то посередине. Не мне судить — мне лишь дано размышлять, не имея шанса нащупать правду. Точнее, даже не правду, а истину. Такую же безусловную, как знание о том, что у Земли есть атмосфера, что люди дышат кислородом и мыслят при помощи языка.

Последнее утверждение можно отчасти опровергнуть, ведь мышление не всегда завязано на языке. Когда я выстраиваю эту историю, я, безусловно, мыслю словами. Но что, если я воображу, как завариваю чай? Образ возник, но в голове не прозвучало ни единого слова. Или вы скажете, что представление не равно мышлению?

Впрочем, это лишь отступление. О мышлении можно рассуждать долго. Оно формируется реальностью, но именно от него зависит то, как мы эту реальность воспринимаем. А от восприятия, в свою очередь, зависят наши нервные и психические процессы, которые и лепят личность, — и само мышление вместе с ней. Получается какой-то замкнутый круг.

«Вот же дурак! — пронеслось в голове. — Возомнил себя философом, а пишу какую-то чепуху». Впрочем, откровенным бредом это не назовешь: доля истины и здравые рассуждения там всё же проглядывали — бог весть в каком объеме, но проглядывали. Видимо, подобные изыскания стали лишь следствием общей подавленности, накрывшей меня на этом жизненном этапе.

Всё это, конечно, любопытно, но не отменяет главного: я каким-то чудом оказался на крыше. Я поднялся и огляделся. Стояла ночь — тихая, беззвучная и беззаботная. Сердце просило лишь одного: замереть и раствориться в этом покое. Однако разум настойчиво требовал ответов на все те вопросы, что терзали меня до сих пор.

Я стоял, и ветер омывал меня своими нежными, теплыми летними волнами. Днем на этой неделе стояла такая изнуряющая жара, что не хотелось лишний раз шевелиться, но ночью всё менялось. Ни жарко, ни холодно — абсолютный баланс. Не знаю, что влечет меня в летней ночи сильнее: идеальная температура, внешняя красота или это странное, щемящее чувство свободы.

Я снова огляделся. Мой взгляд скользнул по двору, замер на доме напротив и, наконец, остановился на тополе, возвышавшемся над всем миром. Внезапный порыв ветра бросил мне в лицо клочок бумаги. Словно кто-то очень хотел, чтобы я его прочел. Там было выведено: «Прыгай с крыши, иначе это сделает кто-то другой. После прыжка приходи на виадук у улицы Н.».

Прочитав это, я не почувствовал ровным счетом ничего. Не прыгну я — прыгнет кто-то еще. Ну, прыгнет и прыгнет. Я бы так и остался сидеть на краю, если бы на крыше не появился посторонний. Этот человек был явно пьян и совершенно меня не замечал. Я не знал, как теперь выбраться: этот индивид, должно быть, запер за собой и выход на чердак, и дверь в подъезд. Ничего не оставалось, кроме как ждать.

Что? Ничего не понятно. Мужчина был странным и пьяным, это я уже отметил, но, помимо прочего, он вдруг подошел к самому краю, споткнулся и рухнул вниз. Я видел это. Не торопясь, встал и медленно подошел к обрыву. Внизу лежало изуродованное тело — его разнесло вдребезги. Я осознал, что записка была реальной угрозой и что, по сути, он погиб из-за меня. А может, и нет? В любом случае его не вернуть.

А что, если прыгнуть — это не так страшно? Я шагнул на край. Говорят, чем дольше сомневаешься, тем меньше шансов на поступок. Вспомнив это, я прыгнул. Без страха, без волнения — абсолютно без чувств. В полете осталось лишь то самое приятное ощущение свободного падения. Я падал лицом вниз, и траектория была идеально ровной, несмотря на порывы ветра и вес моего тела. Я замер в сантиметре от земли, едва не коснувшись ее носом. Оперся руками, выпрямился и встал.

Изуродованное тело лежало чуть поодаль. Прыжок — это отчаянный шаг, но не настолько, чтобы превратиться в бесформенную груду плоти, которую потом придется собирать по частям. Вокруг стояла полная тишина. Сколько раз я уже повторил это слово? Много? Видимо, слишком много, раз сам обратил на это внимание. Что ж, пора идти. Виадук в тридцати-сорока минутах отсюда; если пойду не спеша, уложусь в тридцать пять.

Ночь была удивительно красива. Вы когда-нибудь гуляли в такие часы? Помню, как мы бродили с друзьями по одному району. Там стоят сплошь особняки «буржуев» — так их называю не только я. Несмотря на специфику застройки, там уютно и безопасно. Самое страшное в тех краях — машины. Одна из них, кажется, патрульная, вела себя странно, и мы всерьез решили, что приехали по нашу душу.

А теперь что? Гуляю, не зная страха? Совершеннолетний, но ведь на дворе ночь. Обычно вся преступность кипит поздним вечером, а по ночам все спят — дела и делишки обделаны. Минут через тридцать я подошел к виадуку. Этот мост открывал путь в самые отдаленные районы города, пользовавшиеся печальной и даже жуткой славой. В одном из них затаилось ж/д депо со всей сопутствующей изнанкой, остальные — сплошной частный сектор. Я перешел дорогу в неположенном месте: машин не было, а мне хотелось хоть немного постоять на осевой. Вдруг меня окликнули:

— Глеб! — я обернулся. — Наконец-то пришел! Мы заждались.

— Ира? — отозвался я, почему-то ничуть не удивившись. — Кто эти «мы»?

— Ну как же. Сейчас подойдет. Ты совсем не удивлен? — спросила знакомая. Мы встретились на занятиях у репетитора; общались мало, но, как мне чувствовалось, глубоко уважали друг друга.

— А я должен быть удивлен?