Глава 2: Вернуть детство прожитых дней.
Дикслеймер.
Я ненавижу ваши консилеры.
Дикслеймер закончился, все расходимся.
Прошло три дня.
Листья, кружась на порыве ветра, смешивались в круговорот разноцветного урагана. Это были последние листочки в этом году — дальше их больше не будет. Казалось, выхода нет... а он есть, и будет всегда.
Хёнджин, лёжа на старом и грязном диване, смотрел одну передачу для взрослых. Мужчина развратно и пошло трахался с девушкой, а та стонала во всю, что было слышно даже из другой квартиры (это мои соседи). Когда партнёры занимаются интимом, они чувствуют красный водопад страсти, наполненной любовью. Этот трепет в сердце, бабочки в животе, облака на небесах... Но почему именно Хван ощутил на себе всю испорченность и отвращение? Как пятилетний ребёнок может кого-либо соблазнить?
А насильники часто говорят: «Сама виновата!».
Ой, да пошли вы на...
В этот момент в дверь постучались. Гостей не ждали, да и некого. Хёнджин резко посмотрел на дверь и замер на месте, боясь сделать резкие движения.
— Хёндж, посмтри кт эт, — еле выговаривая слова, попросила Со Хи.
— К-конечно.
Хван встал из кровати и подошёл к двери. Открыв деревянную смерть, на пороге он увидел дядю Минхо. Хёнджин хотел быстро закрыть проход, но тот помешал ему.
— Разве так встречают старших? — с улыбкой спросил Хо.
— Что ты здесь делаешь? Уйди! — злился Хван.
— Иди нахуй.
— Нахуй — не такси.
— Ты совсем что ли ёбнутый?
— Хёнджин, кто там? — спросила Со Хи, находясь в гостиной.
— Это я, Минхо, сестра Со, — Минхо, держа в руках четыре больших белых пакета, зашёл внутрь дома и, сняв обувь, направился вслед за голосом. — Я принёс вам продукты и купил для Хёнджина пару вещей и игрушек.
— Стоп, что? Хо, ну не стоило... — грустно улыбнулась женщина.
— Хёнджин, иди сюда! — позвал Хо Хвана. Детские ноги пришли обратно в гостиную. Минхо посмотрел назад — прямо в глаза Хёнджина. Затем он перевёл свой взгляд на телевизор — молодожёны по-прежнему трахались. — Хёнджин, это ты такое смотришь? Дура, что не следишь за своим сыном? Радуйся, что у тебя их не сотни. А ты ещё за одним не можешь уследить. Вообще бестолковая?
— Я всё время вспоминаю Чжа Ха — моего мужа... Я просто не могу, поймите... — слёзы катились по щекам Со Хи, падая в одежду и впитываясь в ткань болезненных дней.
— Так, женщина, хватит хандру разгуливать. Ты пила?
— Нет...
— Отлично, дуй на работу. Давай, давай! — сказал Хо, помогая женщине встать и выйти из дома.
— А Хёнджин? Кто за ним будет следить?
— Ты будто за ним следила. Я буду. Давай, вали на завод. Работа помогает отвлечься. Топ, топ!
Со Хи поймала некое подозрение, но быстро успокоилась и с тоскливой душой направилась на завод непойманных мелодий.
— Вот так теперь открыто материмся, да, малявка? — спросил Минхо, садясь на диван.
— Зато я не такой грешный, как ты! Зачем ты пришёл?! Уходи, уходи, уходи! Я тебя больше не люблю! — злился Хёнджин.
— Эй, успокой свою систему. Ты даже не знаешь, что я для тебя сделал.
— Не знаю, и не хочу знать! Кстати, а что в пакетах?
Хо слегка улыбнулся и дал один пакет Хвану. Маленькие ручки скромно залезли внутрь и увидели много вкусняшек, новой одежды и несколько игрушек.
— Это всё тебе. Только с этой сучкой не делись, — сказал Минхо.
— Моя мама не такая! — Хёнджин посмотрел в глаза напротив. — Она грустит и пьёт только потому, что папа умер в больнице!
— Да, боль — самое острое ощущение в сердце, которое может быть на этом свете. Но не зря же она существует. Люди приходят и уходят, а твоя мать не может этого понять. Благодаря боли мы учимся быть сильными, чем вчера и чем год назад.
— Ты ведь тоже убил девушку... Она тоже хотела жить без боли!
— Но так получилось! И я в этом не виноват, — улыбнулся Хо.
— Пиздец... — шёпотом сказал Хван.
— Я всё слышу. Пока всё свежее, можешь кушать. Я знаю, что ты любишь, а что нет, поэтому в пакете буквально твой рай.
— Спасибо, дядя Хоша.
— Давай я тебя покормлю.
— Я сам. Не маленький ведь.
— Не спорь, малявка.
Минхо сначала разложил продукты по местам, а потом взял маленький йогурт (или же ёгурт) и стал кормить Хёнджина с ложки. Он думал, что это так мило и... пошло.
Рука дёрнулась не специально — Хо задел Хвана за уголок правой губы. Мальчик хотел вытереть, но Минхо его остановил. Он приблизился к губам Хёнджина и нежно лизнул, а после затянул бедного ребёнка в поцелуй. Ребёнок пытался остановить, но всё безуспешно.
Это было похоже на маленького мальчика, стоя напротив жестокого мира и смотря прямо в глаза, не боясь быть им убитым.
Через минуту Хо отстранился. В его веках мерцал пылающий огонь страсти и разврата. Насколько сильно он хотел заполучить невинное тело — никому, кроме его, неизвестно.
— Я переночую у тебя. Ты слишком мелкий, чтобы оставаться один в доме, — сказал Минхо, вставая с дивана.
— Дядя Хоша, я только одну вещь никак понять не могу! — вслед за ним встал Хёнджин.
— Что именно? — Хо, взяв детские ручки в свои ладони, сел перед ним на корточки.
— Почему остаться в таком возрасте один дома ещё слишком мал, а чтобы насиловать — повзрослел? — спросил Хван.
— А знаешь, ты много думаешь. Скоро будет вечер. Готовься ко сну.
— Я не хочу, чтобы ты меня трогал! Почему ты выбрал именно меня? Иди касайся других детей, а меня оставь! Что я тебе такого сделал? У меня уже сердце в груди хочет остановиться! Оставь меня в покое! Оставь!
— Вот это драма. Иди почисти зубы, пока я тебя не выебал.
Минхо встал на ноги и вышел на улицу покурить свою любимую сигарету из пачки красного мальборо. Ментоловые ему не слишком нравились, но и худшими не назовёшь. Как такое творение человека может пропасть даром?
На землю свалилась кромешная ночь. Она была настолько тёмной, что фонали еле освещали путь к мечтательной жизни, которой никогда не будет. Ведь раны в душе остаются с нами до конца наших дней. Даже психологи, пытаясь помочь нам, не способны справиться с такой тягой, потому что они сами чувствуют эту боль, слушая грустные рассказы мёртвых полей.
Хёнджин любил спать на диване в гостиной, но не в этот раз, так как он чувствовал дыхание в шею сзади своей спины. Рука на его талии не казалась такой и тяжёлой. И раньше Хван чувствовал покой и умиротворение рядом с Хо. Если всё так изменилось, то что он чувствует сейчас? Только боль, отвращение, стыд, страх и ненависть. А все эти эмоции взялись за руки и атаковали на бедного пятилетнего мальчика, который так и не взглянул на жизнь с хорошей и счастливой стороны.
Ведь фонари больше не будут
светить ярче жизни,
А деревья опустят ветви вниз,
Всё собой ничего не пройдёт,
И нужно жить нам на краю
взлёт.
Холодные пальцы, не касаясь ветра потерянного, гладили тело мальчика. Прижав нос к шее ребёнка, запах вишни стал родным. Он хотел его прямо здесь, прямо сейчас. А если хочет, то сделает.
— Хёни, я же знаю, что ты не спишь, — улыбнулся Минхо.
— Отстань, дядя Хо. Почему ты раньше так не приходил, когда я был один? — через страх спросил Хёнджин.
— Ты не в первый раз так остаёшься один дома?
— Не в первый.
Хо повернул Хвана к себе и посмотрел в его пугливые глаза. Зрачок, отражая страшного монстра в человеческом облике, смотрел в чарующие и тонкие руки, что так блуждали по его конечностям, будто считая кости. Минхо приблизился к лицу Хёнджина и нежно чмокнул его в губы, а затем усугубил в страстный поцелуй. Отстранившись, Хо вновь перевёл свой взгляд на Хвана и слегка улыбнулся.
— Теперь ты не будешь один, а я буду рядом, — сказал он.
— Лучше я буду один! — пугался тот.
— Ц-ц-ц, так нельзя.
— Я хочу спокойно жить! Не хочу, чтобы ты был моим дядей! Я так сожалею, что мы родственники!
— А мне в кайф, племяшка. Если будешь послушным, я буду делать это реже.
— Отпусти, пожалуйста... Я не хочу это терпеть!
— Пока мы живём на этом свете, мы обязаны терпеть неудачи, потери и трудности. Поэтому завали своё ебало, пока я его не выебал.
Слеза одинокая скатилась по щеке, упав на пыльную подушку. Минхо вновь стал целовать маленькие губы Хёнджина, а после спустился к его шее. На этот раз рвать одежду не стал. Всё-таки за окном тёмный и страшный 2000 год. Довольно трудно было купить обычную булочку и хорошую кофточку.
Стоны из молодых уст доносились не так громко, что возбуждало Хо ещё больше. Они, оставаясь в верхней, но без нижней одежды, желали разного: Минхо лишь жёсткий секс, а Хёнджин тишины и уединения.
Один получил своё, а второй так и продолжил ждать, надеясь на то чудо звезды, что так ярко освещало всю планету.
Поначалу были маленькие толчки, но, со временем, боль усилилась. Ни света, ни соседей, ничего абсолютно. Никто не смог обратить внимание на то, какое грязное дело творится в доме Хванов. Хо, специально делая боль мальчику, наклонился к его уху и стал слушать больные стоны.
— Ты меня так возбуждаешь.
— Д-дядь Х-хо, перес-стань.
Минхо ухмыльнулся, что пугало не на шутку, к сожалению. Его бёдра стали двигаться быстрее. Хёнджин, стараясь сдерживать себя, стал тихо плакать и стискивать зубы, чтобы никто не заметил его страдания.
А никто и так не замечает.
В тот момент Хван был рад, что силы не бесконечны. Спустя сорок с лишним минут Хо закончил весь свой разврат. Одев себя, а затем ребёнка, он лёг рядом, обнял и пожелал сладких снов.
Как тут уснёшь, когда тонешь в боли? Тебя буквально никто не слышит и не услышит, потому что всем наплевать. И свои переживания рассказываешь одинокому полю и холодному ветру, что так безутешно пытались найти своё место на земле. А их тоже не приняли, мол, поле — одинокое место, где происходит страшные вещи, а ветер — просто явление природы, который, как хореограф, заставляет листьев танцевать под светом серой Луны. Согласитесь, лучше танцевать до конца своих дней, чем терпеть сексуальное насилие со стороны того, кого считал родным человеком.
Минхо давно уснул, обнимая Хёнджина, как плюшевую мишку. Но тот не спал — не хотелось. В этот момент Хван открыл для себя новый мир, где не будет ни одной грязной души, где он будет лишь один, где будет та самая тишина. Дождь стал мельком капать на старые крыши домов. Утром нужно будет поставить на пол вёдра, иначе дом затопит.
Но назойливая боль так и не хотела уходить из груди, идя по несчастной дороге! Он хотел всего лишь ощутить счастье, коснуться двумя маленькими ладошками! Почему дети всегда страдают за родителей? А ответ прост — те не приложили усилий и согрешили в прошлом. Если Со Хи, сучка ноющая, следила бы за своим сыном, то такого бы не произошло. Но что же ей мешало? И здесь всё просто — та самая боль, которая поселилась в душе и сдавливала её изнутри. Она настолько сильно давала о себе знать, что женщина не могла ни на что иначе обратить внимание.
Но всему своё время. Как боль пришла, так и уйдёт. Как облака заслонили свет, так и уплывут за горизонт. И лишь бы счастье так быстро не ушло... Он хотел коснуться её, и коснётся. Он обретёт тишину и тот внутренний мир, потому что общественный его не взлюбил.
— Я не верну своё детство прожитых больных днёй. Я не верну своё время, которое ждал так давно, — сказал себе шёпотом Хёнджин: то ли медленно засыпая, то ли медленно умирая.
Покой начнётся из тьмы, встречая яркий свет.