14 часть
Вечер после встречи с адвокатом Ридом навис над домом тяжелой, свинцовой тишиной.
Слова юриста — «сложная ситуация», «тяжелое состояние пострадавшего», «агрессивное вождение» — висели в воздухе, как трупный запах, который не выветрить.
Мы сидели в гостиной — я, Пэйтон, Брайс. Остальные ребята тихо разошлись по своим делам, почуяв бурю, которая была больше, чем обычная ссора.
Брайс молча пялился в пустой камин, его пальцы нервно постукивали по коленке. Пэйтон сидел напротив, склонившись над своими сцепленными руками, будто молился или пытался сдержать дрожь.
Я устроилась в уголку дивана, завернувшись в пушистый плед, чувствуя, как адреналин окончательно покидает тело, оставляя после себя леденящую усталость и боль, которая теперь казалась фоном всего существования.
— Значит, все зависит от показаний Эмили и от того, придет в себя тот парень в больнице, — наконец разбил молчание Брайс. Его голос был плоским, лишенным эмоций.
— Да, — коротко кивнул Пэйтон, не поднимая головы. — И от отчета экспертизы. Скорость была... запредельной.
— Идиот, — беззлобно, констатируя факт, сказал Брайс.
— Знаю, — так же просто ответил Пэйтон.
Было странное, уставшее принятие. Брайс взглянул на меня.
— Ты уверена в своих показаниях? То, что ты сказала Риду — про то, что тоже отвлеклась, что это был несчастный случай? Ты готова это повторить под присягой?
Я почувствовала, как под пледом сжимаются мои кулаки. Ложь шла комком в горле. Но когда я взглянула на Пэйтона, на его согнутую спину, на белые костяшки пальцев, ложь стала меньше похожа на предательство, а больше — на единственный возможный мост через эту пропасть.
— Да, — сказала я четко. — Готова.
Пэйтон резко поднял голову, его глаза встретились с моими. В них не было благодарности. Ему было хуже от моего вранья, чем от мысли о тюрьме.
— Эмили не должна врать, — выдохнул он. — Это мой косяк. Мой.
— Твоя жертвенность меня сейчас бесит, Мурмаер, — холодно парировал Брайс. — Если она решила тебя прикрывать, значит, у нее на то причины. Не усложняй. Прими это как... как плату за ту ночь в больнице, когда ты сидел под ее дверью.
Пэйтон сжал губы и снова опустил взгляд. Да, Брайс знал. И использовал это знание безжалостно, как оружие, чтобы заставить его замолчать и принять правила нашей новой, уродливой игры.
— Завтра суд, — сказала я, меняя тему. — Во сколько нам быть?
— В девять. Рид встретит нас у здания. Брайс, ты... — Пэйтон глянул на него.
— Я буду, — отрезал брат. — Не как твой фанат, а как ее поддержка. И чтобы убедиться, что ты не сбежишь в последний момент, испугавшись.
После этого разговора напряжение немного спало, сменившись усталой рутиной. Мы поужинали почти молча.
Элайза и Дилан пытались шутить, но шутки повисали в воздухе и падали, не долетев. Было ясно — завтрашний день определит все. Не только судьбу Пэйтона, но и ту хрупкую, новую реальность, что возникла между нами за последние сутки.
Когда стемнело, Пэйтон молча поднялся и, кивнув на прощание, направился к лестнице — в гостевую комнату. Брайс проводил его взглядом, полным смеси ненависти и вынужденного доверия.
Потом взглянул на меня.
— Иди спать. Тебе нужны силы. И... выбери одежду завтра подходящую. Консервативную. Не ту, в которой ты сейчас.
Я посмотрела на свои шорты и топ, на синяки, выглядывающие наружу. Он был прав. Завтра мне нужно было играть роль не себя, а кого-то другого. Уязвимой, но собранной. Пострадавшей, но милосердной. Это был спектакль, от которого зависело слишком многое.
Поднявшись к себе, я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя липкий страх и остатки чужой боли. Надела самую простую, закрытую пижаму и легла. Сон не шел. Каждая тень в комнате казалась предвестником катастрофы. Я ворочалась, и боль в боку отзывалась тупым укором.
Тихий скрип двери заставил меня вздрогнуть.
В щель просочился свет из коридора, а затем в комнату бесшумно вошла фигура. Пэйтон. Он закрыл дверь и прислонился к ней, как в первую ночь.
— Не могу спать, — тихо сказал он. Не извиняясь за вторжение.
— Я тоже, — призналась я, приподнимаясь на локте.
Он прошел через комнату и сел на пол у моей кровати, прислонившись спиной к матрасу.
Не пытаясь лечь рядом. Просто ища близости в тишине.
— Я боюсь, — сказал он в темноту, и это признание прозвучало громче любого крика.
— Я знаю.
— Не за себя. Ну, не только. Я боюсь, что завтра все увидят, какая ты... избитая. Из-за меня. Судья, присяжные... все. И твой брат будет сидеть там и смотреть на это. И я не смогу этого вынести.
Я молча протянула руку в темноту и нащупала его волосы. Они были мягкими и непослушными.
Он вздрогнул от прикосновения, затем медленно расслабился, позволив голове откинуться назад, на край моего матраса.
— Ты не должен ничего выносить, — прошептала я. — Ты должен просто быть. Говорить правду. Смотреть им в глаза. И помнить, что я здесь.
Не как жертва. А как твой свидетель. Как твой... — я запнулась, не зная, какое слово подобрать.
— Союзник, — тихо договорил он. — Самый безумный и упрямый союзник на свете.
Мы сидели так, может, час. Он на полу, я на кровати, мои пальцы медленно перебирали его волосы. Никаких страстей, никаких поцелуев. Только тихое, отчаянное утешение двух людей, стоящих на краю пропасти и держащихся за руки, потому что больше не за что ухватиться.
Перед рассветом он поднялся, его суставы хрустнули. Он наклонился, и в сером предутреннем свете я увидела его лицо — изможденное, но спокойное.
— Спокойной ночи, Эмили. И... спасибо. За все.
— Удачи завтра, Пэйтон.
Он вышел так же тихо, как и вошел.
А я наконец уснула — тяжелым, без сновидений сном, пока первый луч солнца не ударил в окно, возвещая о наступлении дня, который должен был все изменить.