Руки, что держат власть | Payton Moormeier

Элизабет

Первые несколько недель после той леденящей душу ночи в парке, после оглушительного откровения, влились в ритм, который я и представить себе не могла. Утро больше не начиналось с металлического привкуса страха или холодного расчета цели. Вместо этого я просыпалась в мягких, дорогих простынях кровати Пэйтона Мурмаера, его рука привычно покоилась на моей талии. Аромат его кожи, смесь мускуса и чего-то уникально-его, был утешением, говорившим о безопасности, которой я не знала годами. Мы завтракали вместе, часто только вдвоем, на залитой солнцем кухне, разговаривая о мелочах — планах на день, заголовках новостей, забытых шутках из нашего прошлого. Это были моменты, украденные у времени, хрупкие и драгоценные, как старинное кружево.

Он смотрел на меня по-другому. Не с настороженным подозрением босса, оценивающего нового оперативника, и не с холодным гневом, который он проявлял к «Смерти». В его взгляде читалась сложная гамма эмоций: боль от нашего расставания, облегчение от моего возвращения и глубокая, жгучая любовь, отражавшая мою собственную. Мы часами просто разговаривали, иногда в его кабинете, иногда свернувшись калачиком на диване в огромной гостиной, собирая по кусочкам разбитые фрагменты нашей истории. Он объяснял сложности угроз, с которыми сталкивался, жертвы, на которые шел, чтобы защитить меня, даже когда я думала, что он бросил. Я, в свою очередь, признавалась в глубине своего отчаяния, одиночества, которое заставило меня принять тьму. Каждый разговор был похож на снятие бинтов с раны — болезненный, но необходимый для исцеления. Наша близость была не только физической; это было эмоциональное воссоединение, отчаянная попытка преодолеть пропасть, образовавшуюся между нами. Мы заново открыли тихий язык прикосновений, невысказанное понимание, которое когда-то так крепко связывало нас.

«Мне нужен перерыв, Пэйтон», — сказала я ему однажды вечером, глядя, как огни города мерцают за окном. «От всего. От того, чтобы быть... ей». Он не спорил. Он понимал. Сырые края моей души все еще были обнажены, и постоянный адреналин от роли «Смерти» был невыносим. И вот, впервые за, казалось, целую вечность, я сложила свое оружие, образно говоря. Элегантная черная тактическая экипировка осталась лежать в скрытом отсеке в моей старой комнате. Мой пистолет, обычно постоянный спутник, был заперт в сейфе. Я решила взять тайм-аут, по крайней мере на пару месяцев, чтобы просто существовать. Чтобы снова быть Элизабет, если это вообще возможно.

Даже шепот мафии Мурмаера, который пронизывал каждый уголок этого дома, казался далеким. У Пэйтона по-прежнему были встречи, звонки, бесконечные стратегии, но я сознательно отстранилась. Я не присутствовала на обсуждениях, не предлагала тактических советов, даже не спрашивала о тонкостях их последних сделок. Часть меня понимала, что это наивно, что я не смогу по-настоящему избежать тени их мира, особенно живя под его крышей. Но другая, более отчаянная часть, жаждала этой временной иллюзии свободы. Мне нужно было дышать воздухом, не пропитанным запахом пороха и крови, хотя бы на короткое время. Ребята, все еще настороженные после первоначального шока от моего возвращения и раскрытия моей личности как «Смерти», уважали эту негласную границу. Они говорили вполголоса, когда я была рядом, меняя темы, если я входила в комнату, где обсуждались дела. Это было неловкое перемирие, но все же перемирие.

Но под этой хрупкой оболочкой нормальности таилась коварная проблема. Наркотик. Он никуда не делся. Моя зависимость, рожденная болью и отчаянием, теперь была тихой, навязчивой тенью, цеплявшейся за меня. Даже с теплотой Пэйтона, с вновь обретенной радостью его присутствия, тяга была. Иногда это был просто шепот, мимолетная мысль в глубине сознания. В другое время они царапали меня, физическая боль в костях, отчаянная потребность в этом мгновенном забвении, этом искусственном покое.

Я ловила себя на том, что ускользаю, обычно, когда Пэйтон был занят своей работой или уезжал с остальными. Быстрый поход в мою старую комнату, украдкой оглядевшись, а затем знакомый ритуал: маленький, тщательно хранимый пакетик, резкий, горький запах, внезапный прилив, заглушающий хаос в моей голове. Каждый раз после этого меня охватывала волна вины. Я лгала Пэйтону. Лгала себе. Строила этот новый фундамент на ворохе секретов. И самый ужасающий из всех секретов: Несса.

После того утра, когда Несса стала свидетелем моего срыва, между нами сформировалось странное, негласное соглашение. Она никому не сказала, ее обещание сохранить секрет оставалось в силе. Но ее любопытство не ослабевало. Ее взгляды на меня часто были окрашены невысказанным вопросом, молчаливой мольбой. Я знала, что рано или поздно она снова спросит, что она захочет испытать то временное бегство, которое нашла я. И мысль о том, чтобы затащить ее в эту бездну, наполняла меня тошнотворным ужасом. Этот хрупкий мир, этот шанс на настоящую жизнь с Пэйтоном, постоянно находился под угрозой этого скрытого монстра внутри меня. Зависимость была бомбой замедленного действия, готовой взорваться и разрушить все, что я отчаянно пыталась восстановить.

Каждый день был как хождение по канату. Одна нога в солнечном свете любви Пэйтона, другая балансировала над пропастью моей зависимости. Я жаждала сбросить цепи «Смерти» и тюрьму наркотиков, но спасение, которого я искала, было обоюдоострым мечом. Пока что я цеплялась за мгновения покоя, за общий смех, за тихие прикосновения. Но прошлое, в виде крошечного пакетика с порошком, всегда таилось рядом, готовое напомнить мне, что истинная свобода была все еще далекой мечтой. Я была Элизабет, да, но также «Смертью», и иногда, что было ужасно, чем-то еще хуже.

________