Руки, что держат власть | Payton Moormeier

Я открыла глаза от крика и оттого, что мир вокруг вдруг превратился в шумный карнавал: чей‑то голос, хруст тел, тяжёлое дыхание. Передо мной Пэйтон уже вцепился в Арчи и колотил его — каждый удар отдавался в моих висках. Я пыталась понять, где я, почему всё так громко, но стены плавали, и сцена перед глазами переливалась красками, как в плохом фильме.

Мне вдруг стало дико смешно. Смеяться было легче, чем плакать, и я не могла остановиться — хриплый смех вырывался из горла, ломал паузы между ударами. Ребята в креслах, поляны, фарфор — всё было как будто через стекло. Они смотрели на меня как на спектакль, будто не знали, куда деть глаза.

«Она обдолбанная?» — тихо, но с явной тревогой шепнул Чейз, голос его растаял в воздухе.

«Вы серьёзно? Она принимает таблетки? — переспросил Райли, посмотрев на меня и затем на Пэйтона. — Это что за...?»

Пэйтон поднял голову, его глаза были как у зверя: гнев и беспокойство. Он оттолкнул Арчи на пару шагов и, не глядя на меня, прошипел:
— Кто даст ему второй шанс — умрёт в два раза медленнее.

Арчи валялся в гараже, хрипел, а люди вокруг как будто пришли в себя от шока. Несса и Райли пытались понять, смеюсь ли я от страха или от наркотиков. Я слышала, как Брайс матерится, как Дилан рвёт телефон, пытаясь связаться с кем‑то.

Через мгновение Пэйтон подошёл ко мне и нагнулся — он смотрел на мои зрачки, и я увидела в его глазах паническую смесь облегчения и страха.

— Элиз, — сказал он тихо, словно боясь, что любой звук разбудит худшее, — держись. Ты со мной?

Я пыталась ответить, но язык болтался, мысли путались, и из меня выходили бессвязные фразы. Я лепетала что‑то, смешное и нелепое: рассказы о прошлых заданиях, несуразные признания, куски песен, которые давно забыла. Никто не понимал, что с этим делать.

Пэйтон внезапно вытащил меня на руки — я почти не ощущала тяжести — и он погрузил меня в кресло. Мурмаер подошёл, посмотрел на мои зрачки, затем на Арчи, и его лицо застыло.

— Оставьте его тут, — сказал он так холодно, что у всех по спине пробежал холодок. — Если он ещё раз полезет к нашим — я не отвечаю.

Он бросил на Арчи последний взгляд, в котором слышался приговор, и, не дожидаясь дальнейших проволочек, поднял меня на руки. Я бесконтрольно шевелила руками, говорила какую‑то чушь, а в голове — пустота, как будто кто‑то вытащил память и оставил только набор эмоций.

По дороге до машины я лепетала, перескакивая с темы на тему. Говорила о плите, о платье, смеялась над тем, что Пэйтон выглядит смешно, когда злится, рассказывала детям какие‑то истории, которые не имели смысла. Ребята шли рядом, кто‑то спешил, кто‑то молча поддерживал машину, всё было как в тумане.

В какой‑то момент я вдруг будто вывернулась наружу и, срезав паузу, произнесла отчётливо и прямо в его ухо:

— Я люблю тебя.

Тишина вокруг машины тянулась секунду, два. Пэйтон притянул мою голову ближе, его губы едва коснулись моей шеи, и он прошептал так тихо, что услышать смог только я:

— Я тебя тоже. Но ты об этом не вспомнишь.

Слова упали на меня тяжёлым ковром. Я хотела что‑то ответить, но язык вновь стал вязким, и вместо смысла шли новые бессвязные звуки. Он вложил меня в заднее сиденье, укрыл пледом, и мы поехали домой. По дороге город промелькал огнями, а в салоне было тепло и низко от притихающих голосов. Кто‑то из ребят молча ездил впереди, кто‑то по телефону договаривался о дальнейших действиях.

Дома Пэйтон перенёс меня на кровать. Я ещё слышала его шаги, его тихие команды в адрес ребят: «Пусть будут на связи. Никому не говорить, пока не разберёмся». Он лёг рядом и, как обычно, обнял меня: его рука оперлась мне на талию, дыхание ровно сбилось о моё ухо. Я уже, кажется, сопела, тихо и ровно, и чувствовала, как мир медленно закрывает меня в мягкой темноте.

Я заснула на его плече — и в последний миг перед сном мне казалось, что в этом хаосе есть одно непреложное: он рядом.

_________